Главная » Статьи

Париж в потоке сознания (Вспомнить карту, чтобы соединить территории. Часть 4)

29 марта 2016 Просмотров 910

Этой ночью мне приснился сон. Лежу я на диване в каком-то доме и понимаю, что нахожусь в деревне. Вдруг в комнату заходит девочка из нашей группы (лицо незнакомое, но я думаю, что она из нашей группы), и недовольно заявляет – «Я устала от ваших разговоров о политике! Вы все время говорите о политике!». Ничего себе! – думаю. Я вообще о политике не говорила ни в Москве, ни в Париже. Разве, что один раз и то не с детьми, а с взрослым человеком из нашей группы. Я возмущаюсь про себя, ложусь на диван и думаю – что мы делаем в этой деревне? Почему мы здесь оказались? Слышу голоса ребят из кухни. Они вроде сидят за столом и ждут ужина. Надо же их кормить. Куда потом поведем? Проснулась и в голове пронеслось – а если бы не сон, если бы действительно, оказались в деревне?

В общем, такой сюрреализм, заставляющий задуматься над разными вещами. В первую очередь, над вопросом — а если бы наша поездка продолжилась после Москвы и Парижа по маршруту карты Лоика де Лобеля и мы бы отправились по селам и городам Якутии и Чукотки? Было бы интересно это детям? Что там показать, чем завлечь? Понятно, что это было бы продолжение проекта «Трансполярный экспресс», но с другим смыслом и целями. Скорее всего это был бы конкурс на преодоление трудностей в экстремальном путешествии.

Еще это сон навел на мысль, что любая дальняя поездка – это бегство от проблем. На две недели я была избавлена от телевизора, от всей политики и прочего негатива, если не считать картинок французского тв. Но даже в этой искусственной атмосфере, а в загранпоездке всегда есть искусственность, потому что попадаешь в неестественную для себя среду и ощущаешь себя иначе. Но даже в такой ситуации, когда издалека и когда наслаждаешься Парижем, еще острее воспринимаешь проблемы своей страны. Девочка из сна, упрекающая меня в разговорах о политике — это мой внутренний голос, уставший от всей этой ситуации, в которую попала страна. Она устала не столько от политики, которая есть в Париже и Берлине, она устала от языка этой политики — агрессивного и порой лицемерного.

DSCN1310

После этой поездки я поняла, что живу в ситуации, когда политпропаганда хочет заселить собой многие общественные ниши, когда праздники, спортивные мероприятия и другие публичные акции несут в себе военно-патриотический дух, желание помахать флагами и спеть «Врагу не сдается наш грозный Варяг». Гуляя по Парижу, невозможно представить себе подобного. Поэтому Париж остается Парижем, и он способен развеять сомнения любого, кто ожидает увидеть здесь запуганных и мрачных людей, недоверие к чужестранцам или полупустые улицы. В этот раз все было так же как в начале девяностых, хотя тогда была молода и Россия, и я. Гуляя по Парижу, я думала, что и Россия будет демократической страной, что и у нас все экономические и политические реформы дадут свои плоды. Мы жили в надеждах, а заграничные поездки подпитывали нас в этом и убеждали, что у цивилизации один путь – демократический.

DSCN1284

Все тот же город, но другое настроение. Париж в конце февраля был прекрасен – без толп туристов в шортах и майках, без яркой зелени, и, наверное, таким его любил Генри Миллер, когда в потоке его сознания рождались лучшие романы об этом городе. После чего понимаешь, почему здесь родился Пруст, потому что Париж освобождает сознание, и оно устремляется вслед за его красотой – будь то Сена, мосты, сады, Нотр-Дам… Но особенно хороши были деревья. Они сражали наповал своей обнаженной чернотой, и даже архитектура Османи не могла сравниться с их убийственной, магической красотой. Их ветви, как крученые рога, как стальные орудия вонзались в мой мозг, и я сама себя спрашивала – почему эти деревья меня так поражают? Я не видела подобных в Якутске и на родине вообще. В них и средневековая готика, и искусственность, а еще невидимая нить, связывающая меня с этим миром. Здесь все насколько притягательно, настолько и недоступно, и только в деревьях было что-то родственное. Мне не хотелось искать какие-то параллели, притягивать за уши даже эти деревья к нашим реалиям. На самом деле, даже эти деревья подчеркивали, что я нахожусь в другом мире и что изначально у нас все разное. Бесплодно и бессмысленно было бы думать в такой ситуации о разности цивилизаций, политике и подобных вопросах. Попав на неделю в Париж, надо вырезать этот фрагмент из своей жизни, высушить как редкий цветок, чтобы он находился отдельно, чтобы не пытаться сравнивать или сводить разные реальности в одну картину.

Хотя есть устойчивое клише, что мир един, что все мы такие разные, но едины в этой пестроте. Вроде так и не так. Особенно если смотреть на это глазами человека, который одной ногой стоит на своей традиционной культуре, другой – на ценностях европейской цивилизации (все-таки российская система во многом выстроена на европейской), а из-под ног пытаются выбить второе, то начинаешь думать – мир не един, он состоит из разных и подчас взаимонепроницаемых миров, цивилизаций, народов. Поездки, путешествия, экскурсии лишь усиливают это ощущение.

DSCN1526

В Музее туземного искусства на набережной Бранли я поняла, что знакомство в Парижем надо было начинать здесь. Этот музей я назвала для себя музеем конфликта, хотя Жак Ширак назвал его музеем примирения. Это в масштабах политика, а на уровне человека, который условно говоря водит хороводы и поклоняется ритуальным столбам, потом делится этим в соцсетях, музей Бранли вызывает внутренний конфликт. Кто я? К какой культуре принадлежу? Накануне в Центре современного искусства Помпиду я видела скульптуры из спресованного автомобиля, картины из обгорелых книг, инсталляции из яичной скорлупы и прочего мусора. Мне нравилась эта свобода самовыражения, дерзость и смелость, которая в западной культуре всегда теоретически обоснована и упакована в разные концепции.

DSCN1445

Я ощущала себя частью этой современной культуры, где провозглашается ценность личной свободы и индивидуального опыта. Но в Бранли я увидела такое количество идолов, чьи взгляды захватывали дух, гипнотизировали и на глубинном уровне вселяли страх. Я поняла, что это первобытный, языческий страх, и он никогда не позволит мне поставить подобного идола дома, будь он трижды шедевром искусства и будь я миллионерша. А ведь западный человек изжил в себе эти суеверия и страхи. Многие экспонаты попали в Бранли из частных коллекций. Они были предметом торга, переходили из рук в руки, и обросли помимо своей сакральной ценности массой характеристик научного и коммерческого толка. Западное рацио не терпит пустоты. Пока я буду созерцать и окутывать аурой почтения этого идола, западный человек разберет его «по косточкам», напишет научный труд, увидит в нем новые смыслы для преображения и будущей жизни. Это образно, но близко к правде.

DSCN1560

DSCN1563

Когда в Якутске собирали серебро для якутского Оскара, это вызвало споры в местном сообществе. Одни посчитали кощунством, когда якутские серебряные украшения шли в лом и бросались в сакральный чорон, подобно мусору. Другие поддерживали акцию, считая ее пиаром республики и якутского кино. Это конфликт между инерцией традиционного мышления и активным западным мышлением, которое стремится менять, преображать, используя традицию и получая новые смыслы и дивиденты для имиджа, пиара и возможности быть участником мировых событий. Рано или поздно второе будет брать верх, потому что якут перестает смотреть на чорон или сэргэ коллективным взглядом, он смотрит на это через свои личные вкусы и ценности. Если он страстный поклонник кино и Ди Каприо, то может подчинить личной страсти коллективные ценности.

DSCN1568

Такие мысли приходили после Бранли и Помпиду, потому что в них два края человеческой культуры, когда человек от коллективной, ритуальной культуры эволюционировал в сторону личного, частного бытования в культуре и искусстве. Находясь там, я ощущала, что через меня проходит зона, где эти крайности сходятся. Шедевры Средневековья, Возрождения, академисты и классики, кроме Рембрандта, прошли мимо меня одинаковым строем и с общим лицом. Мне понятны слова американских искусствоведов о том, что музеи в современном мире играют роль церемониальных сооружений. Картины, скульптуры выставлены в них подобно иконам, и через эти сооружения их создатели несут идеологию эпохи, внушают обществу его ценности. Если моя душа не откликалась на иконографику со Святым Себастьяном, Мадонной, апостолами или «Тайной вечерей», то я понимаю, что в моем генетическом коде нет этой эпохи — ни на уровне предков, ни на моем личном. Я люблю то, что называют западники, первобытным и примитивным, и то, к чему они сами пришли, когда сказали, что бог умер. Когда каждый художник продирается к своему богу, освобождая свой дух от догм и доктрин, и когда многобожие порождает такое богатство, разнообразие и изобретательность в ликах, фигурах, масках, статуях, что кажется все языческие боги были покровителями искусств.

DSCN1558

Музей на набережной Бранли был создан в 2006 году по желанию Жака Ширака «вернуть так долго недооцениваемым культурам и искусствам их законное место». О его коллекции, архитектуре, ландшафтном парке можно говорить только в превосходных степенях. Это шикарный музей! Здесь совершаешь экскурсию в мир вообще и понимаешь, как все начиналось и чем закончилось на данный момент. Но первое чувство – благодарность его создателям, собравшим в одном месте сокровища всех континентов и затерянных островов. Разве кто отправится в Юго-Восточную Азию ради одной фигуры всадника, чей конь инкрустирован перламутром, и при этом вызывает ассоциации с Ленскими писаницами. А потом – в Океанию, где высятся эти потрясающие деревянные скульптуры, заставляющие ломать голову – зачем эти люди сидят друг на друге и что они держат в руках? Или отправиться куда-нибудь на Суматру в надежде увидеть мастеров, ваяющих этих зашифрованных идолов. А чего стоят берестяные полотна, расписанные туземцами, не знавшими ни модернизма, ни авангардизма, но зато все эти течения явно питались примитивным искусством.

DSCN1546

DSCN1552

До того момента, пока на меня не свалились все эти сокровища, я рассматривала многие шедевры модернизма, постмодернизма как абсолютно самодостаточные, полноценные произведения. Но они несколько померкли в тени этих захватывающих дух творений, от которых исходит мощь природы, заставляющая плодить духов неба, земли, воды, огня и творить ради них искуснейшие артефакты. В музее это артефакты, но им поклонялись, их заклинали, им молились, вокруг них плакали или плясали – все самое сокровенное разных народов хранится в этих сокровищах и перед ними надо склонить головы. Потому что когда ты стоишь под шестиметровым исполином с глазами посланника Верхнего или Нижнего мира, вырезанным из огромного дерева, то представляешь, как выкорчевывали из земли эту священную вещь и сколько крови было пролито на этих землях западными первопроходцами, завоевателями, колонизаторами.

DSCN1529

С одной стороны, проект Ширака – это благородный жест. Не случайно он признался, что «музей должен стать свидетельством примирения и равенства всех культур и народов». С другой – когда находишься среди этого скопления культовых вещей, а они создавались не для украшения интерьера, а для того, чтобы связать Землю и Небо, чтобы обращаться к богам и приносить им жертвы, то возникает вопрос — а может все это должно было уйти в пыль и смешаться с родной землей, оставшись частью своего мира?

Эти предметы намоленные. Можно представить, какова энергетика в этих залах и какими глазами смотрят идолы на всю эту суперсовременную архитектуру. Этот контраст впечатляет, и видимо на этом выстраивалась концепция музея. Здесь видишь эволюцию человеческой культуры без всяких переходных тонов, а сразу в самых ярких ее образцах. Здесь нет ничего заурядного, которое могло бы смазать картину и придать этим вещам оттенок тлена или посредственности. Ты видишь труху в деревянных столбах, но понимаешь ценность этой трухи, потому что она упакована в дорогую раму. Архитектура и дизайн этого сооружения – дорогая рама, созданная в первую очередь архитектором Жаном Нувелем.

DSCN1518

Когда мы шли под моросящим дождем к Бранли, то увидели зеленую стену. Это был вертикальный сад, в который одет музей с наружной стороны. После железа Эйфелевой башни хотелось припасть к этой стене и видимо в этом был смысл. В Бранли припадаешь к истокам, к первозданному и природному. Даже ландшафтный парк здесь имеет вид первозданности, хотя за всеми камышами и сорняками, растущими вперемежку с сакурой и изысканными кустарниками, скрывается тщательная продуманность и вкус. Здесь многое переворачивает сознание, и наконец начинаешь осязать такие заумные понятия, как интерактивность и инновационность в музее. Хотя такие вещи всегда вторичны и идут как дополнение к коллекциям, но почему-то в Бранли эти инновации и интерактивность захватывали не меньше самих экспонатов. По-моему, нашим детям больше всего приглянулась интерактивная дорожка из разных слов, судя по всему названий стран и экспонатов, которая двигалась, светилась и вела посетителей в зал. Сам зал, свободный от прямоугольности стен, погружал в полумрак и напоминал лабиринт из ритуальных фигур, из кожаных сооружений, напоминающих глиняные стены древних городищ. В их нишах можно было сесть, отдохнуть, а еще здесь светились экраны с кадрами из жизни туземцев.

В одном в таком закутке я увидела костюмы эвенкийского и шорского шаманов. Недалеко висели женские платья разных этносов из Юго-восточной Азии, и в простоте покроя, в декоративности отделки было что-то общее с сибирскими костюмами. В целом, здесь было так много похожих предметов, особенно культовых деревянных столбов из Америки, Африки, Азии, Океании, что подумалось – были времена, когда мир держался на этой священной оси.

DSCN1545

Сегодня нет этой оси, и что-то нарушилось в мироустройстве аборигенных народов. Между Небом и Землей пустота, если не война, а вертикальную ось заменили горизонтальные связи – мир стал проще, удобнее, в нем больше контактов между странами и людьми, но меньше с богами. Париж кишит этими связями. Глядя на африканцев, арабов и всех цветных, кажется, что вкус нищеты и отверженности здесь слаще, чем на их родине. Иначе что гонит сюда этих людей, рискующих пополнить ряды отверженных. Ведь не всегда была война на их родине. В Бранли мы говорили о том, что люди, чьи предки создавали эти шедевры, валяются сейчас под парижскими мостами, влачат нищенское существование и выглядят так, как будто за ними нет никакой культуры и цивилизации. Но это не только их личная судьба, как судьба французского клошара, это какая-то коллективная карма. Сириец, бежавший от войны, или алжирец, бежавший от нищеты, не переломят коллективной судьбы, выпавшей на долю народа. И, наверное, бегут они в Париж и в Европу, чтобы не нести это коллективное бремя, а обрести свою личную судьбу.

Можно ли назвать их предателями? Это было бы смешно. Один такой «предатель» прямо-таки впечатался в мою память. Высокий чернокожий красавец – он весь сверкал белозубой улыбкой, стеклом своих модных очков, а за ними глаза с белейшими белками и великодушным пониманием. Он стоял в кассе магазина и увидев, как мы поставили перед ним бутылку вина, скрестил руки и показал на свои часы. На часах шел двенадцатый час ночи, и мы чуть не ахнули – неужели и в Париже? В городе свободы и богемной жизни после 23.00. ЗОЖ и мы не можем отметить последний парижский вечер?! Он закивал, заулыбался и от него исходило такое благополучие и даже респектабельность, что казалось весь мир крутится вокруг этого продуктового магазина на улице Фобург Монмартре.

Он обрел свою личную судьбу, возможно, вырвавшись из мира нищеты, коррупции, безнадежности. Если его народ и страна попали в такую карму, которая устраивает лишь кучку правителей, то он или его предки сделали свой выбор. Находясь в Париже, ты по-другому смотришь на мир и смиряешься с мыслью о его несправедливости. А в чем собственно несправедливость? В том, что в Париже едят жюльен и запивают вином, сидя на Вандомской площади, а в нигерийской деревне каждый день варят перечный суп и хлебают его в хижине, отбиваясь от мух? Зато в Якутске едят суп из потрохов и смотрят на туман за окном. Каждому свое, а если телевизор и интернет создают иллюзию единства огромного мира, то это лишь иллюзия. У каждой страны и народа своя судьба и свое отношение к времени. Для одних оно линейно и движется вперед, для других – по кругу. Видимо, за это и получил нигериец Бен Окри престижную Букеровскую премию, потому что в своем монотонном романе «Голодная дорога» описывает, как изо дня в день несчастные люди ищут ингредиенты для своей похлебки, варят ее, едят, потом бродят по деревне в поисках ужина, завтрака, обеда. В этом круговороте голода и сумрака проходит жизнь. Честно скажу, не дошла до последних страниц. Возможно, в конце они свергли власть в деревне или пошли войной на другую деревню. Хотя это вряд ли изменило бы их жизнь.

Но Бен Окри – молодец. Такие люди вызывают уважение, потому что не боятся рассказать правду о своем народе, стране, а правда редко бывает приятной. Правда не для пиара и имиджа, она для того, чтобы язык – английский, русский, якутский, французский – оставался языком, а не фальшивкой, обслуживающей нужды пиара и пропаганды.

DSCN1338

DSCN1495

Париж как все мировые столицы – это город символ, город метафора, зарифмованный в нашем сознании Эйфелевой башней, Елисейскими полями, Монмартром, Монпарнасом, Хемингуэем в кафе «Купол», Ремарком, поселившимся возле Триумфальной арки, коротышкой Лотреком, который на стремянке писал свои огромные полотна с проститутками Мулен-Ружа. В этом городе такое столпотворение культовых личностей с их историями и легендами, что кажется, сам Париж превращается в легенду, эдакую стареющую даму, которая живет воспоминаниями и в будущее смотрит с грустью. Прошлое выглядит более блестящим, а кто сегодня творит легенды Парижа, мне мало известно. Уэльбек и Бегбедер как-то благополучны для этой роли. Благополучны до скуки, о чем пишет Уэльбек в своих романах, устало наблюдая за мусульманским нашествием. Благополучие не самая лучшая почва для рождения героев и легенд. Я  убедилась в этом в Центре Помпиду, где мы совершенно случайно попали на выставку гения современности.

DSCN1370

Здесь интроверт еще глубже погружается в себя и совершает в этом церемониальном сооружении ритуал – инициацию, которая должна избавить его от некоторых вопросов. Потому что здесь я увидела произведения Ансельма Кифера и поняла, что не буду больше задавать якутским художникам вопрос – почему они не пишут на политические темы, почему не вскрывают язвы общества. Хотя, может спрошу. Но при этом буду помнить, что есть этот немец, после которого сложно что-то сказать.

Когда я попала в залы с его работами, то поняла – это тот самый мастер, который призраком, неназванным гением присутствовал в моих интервью с художниками, заставляя мучиться еще одним вопросом – а какое оно актуальное искусство? Какова алхимия такого искусства, в котором и техника, и мысль, и идея, и внутренний потенциал неразделимы – одно порождает другое и не может существовать без третьего. Мне рассказывали о том, как пишут объемные картины, как добавляют в краски песок и цемент, как сооружают инсталляции из строительного мусора и прочее. Почти всегда мы обходили содержание и смысл. Потому что сама я не очень понимала, а что хочу услышать и ради чего писать такие картины или сооружать такие инсталляции? Если якутский художник возьмется за цемент и арматуру, за пепел и сожженные книги, то в какую цель он будет бить этой арматурой и пеплом?

DSCN1426

DSCN1406

Кифер родился в немецком Донауэшингене 8 марта 1945 года. С этого надо начинать и только потом говорить о том, какой он супер дорогой, супер эпатажный и великий и что только ему и Франсуа Морелле Лувр предлагал сотрудничество из ныне живущих. Он вырос, играя на руинах разрушенного города, и мог бы стать филологом, если бы не  пепел с обугленными книгами, останками, фрагментами, обломками немецкого благополучия, которые смешавшись после бомбежек и авиаударов превратились в кошмарный сон Кифера. Бросив филологию, он учится изобразительному искусству. Кощунственный вопрос возникал у меня почти возле каждого его творения – счастлив или несчастлив этот человек? Возможно, об этом не спрашивают у художника, вознесшегося на вершину признания, и знающего, что такое ад на земле и что значит быть частью нации, устроившей этот ад. Ансельма Кифера называют художником выжженной земли, безжизненной земли. Он пишет пеплом, смешивая его с красками, землей, песком, цементом, соломой, волосами…Его картины занимают целые стены, и зал за залом ты проходишь сквозь эти кошмары, понимая, что он подводит своим искусством итог – дальше не может быть ничего светлого и жизнеутверждающего. Никаких живых цветов, а только мухоморы и поганки, которые оказываются мертвыми ван-гоговскими подсолнухами. Я узнала об этом позже, прочитав о творчестве художника. А увидев эти поганки в зале — в пространстве пустоты, прорастающем мухоморами, паутиной, голой кроватью, и генеалогическим древом, размножающемся поганками, я поразилась воображению Кифера. Словно он делал это, чтобы показать свою изобретательность.

DSCN1430

DSCN1417

Надо привыкнуть к его произведениям, приходить второй и третий раз, чтобы перестать разглядывать технику, и не думать, как он поджигал эти книги и сколько их сжег, как он добился такого эффекта, когда солома похожа на волосы, а волосы на горящие факелы, где он собирал такое количество искореженного металла, когда-то бывшего швейной машинкой, весами, часами, велосипедом, гаечным ключом, молотом, кинопроектором, электропроводами, какими-то механизмами и все это среди пепла, кирпичной пыли, обломков цемента, камней, разорванных в щепы деревьев… А может, это всего лишь инструменты, с помощью которых он вытаскивает из тебя то, чего ты не знала, но подозревала об этом – никакой материальный мир, никакие сложные механизмы, которыми обставил себя немец начала XX века, не спасли его от варварства. «Если нет духовности, то да…» — можно было бы продолжить этой фразой, но тут Гете и Ницше, Вагнер и Хайдеггер и другие немецкие гении, чьи лица художник свел в общий портрет, где они как в тюрьме, с одной виной, по одной статье или невинно осужденные?

DSCN1413

Ансельм Кифер — самый первый в ФРГ поднял табуированную тему нацизма. Наверное, у молодого художника это была спонтанная бунтарская акция, когда в 1969 году он ездил по европейским городам и фотографировал себя в форме офицера Третьего рейха с вскинутой рукой. Парализованное немецкое общество тогда еще не знало, что лечить его будут такие, как Кифер, и это будет шоковая терапия – когда из глубин немецкой памяти он будет вытаскивать на свет мифических немецких богов и романтиков, Ницше и Вагнера и всех тех, на кого сваливают вину за катастрофу. Среди огромных полотен и инсталляций, а их 160, ощущаешь стремление художника никогда не останавливаться, не давать отдыха ни себе, ни своим соплеменникам, которые вдруг могут забыть о миллионах, ушедших в небо вместе с дымом, и все его полотна словно пахнут дымом и стремятся заполнить побольше пространства. Видимо, в этом задача Кифера – создать параллельную реальность, которая продолжает существовать после Второй мировой. Эта реальность живуча, потому что Кифер питает ее мифами и сказками, перекраивая их в своих полотнах на страшный лад. Когда Гензель и Гретель из братьев Гримм заталкивают в печь злую ведьму, а потом пожирают испеченный из нее хлеб. Генеалогическое древо народа прорастает поганками, а может, людоедами, но Кифер беспощаден. Он понимает, что искусство – это всего лишь искусство. В своей беспомощности перед злом оно может стать гениальным, но не всемогущим, и замолкнут тогда все предшественники Кифера, воспевавшие божественное и прекрасное.

DSCN1429

Мысленно проходя второй раз по этой выставке, я забываю все остальные экспозиции Помпиду. Грандиозность Кифера вытесняет всех гениев прошлого – Пикассо, Брака, Матисса, Модильяни, Дали, Малевича, Дюшама, Миро, Шагала, и я понимаю, что это не только усталость, когда нельзя все совместить, но и внутренний магнит, который тянет тебя к тому, что еще не стало памятником, а продолжает жить во французской провинции. В промышленной зоне провинции Гар художник устроил себе огромную мастерскую. Мысль о том, что ты случайно, ни зная о существовании этого мастера, попала на его выставку, придает его искусству особую ценность. Назавтра мы будем в Бранли, где каждый жертвенный сосуд, изящный узор на маске и сакральный столб будут воспевать и преклоняться перед миром природы. Они будут напоминать о том, что человек не венец природы. Когда он забудет об этом, случится катастрофа и тогда Мать-земля будет плодить дымящиеся печи, духи деревьев обернутся в колючую проволоку, река будет гореть в огне, а дороги из могильных плит уходить за горизонт, откуда нет возврата. И все это будет притягивать, потому что искусство Кифера многослойно – за слоем мрака и пепла обнаруживаются не только мифы и сказки, но его увлечение мистикой, каббалой, алхимией, шаманизмом. Он говорит, что иудаизм знает лучше иного еврея, и, наверное, это вошло в его кровь и плоть, когда он создавал «Фугу смерти» — цикл картин о Холокосте.

DSCN1270

Язык искусства – это единственный язык, который был доступен для меня в Париже, да и для многих в нашей группе. После утомительных разбирательств в отеле по поводу оплаты, доплаты, квитанции, счета, ты идешь в музей или просто выходишь на улицу и понимаешь, что без языка искусства не было бы Парижа и на этом языке здесь говорят не только картины, но и деревья.

Елена ЯКОВЛЕВА. Фото автора.