Главная » Статьи

Азия внутри

15 апреля 2015 Просмотров 492

Это звучит гораздо понятнее, чем «Пролегомены». Но выставка Анны ПЕТРОВОЙ и Ольги РАХЛЕЕВОЙ называется именно так. В переводе с греческого «рассуждения», а по замыслу самих художниц это слово призвано заставить наши мозги напрячься и пойти на выставку в полной готовности к размышлениям и рассуждениям. Если не вслух, то про себя и чем больше размышлений, тем лучше для искусства. Потому что разные интерпретации дают новую жизнь произведениям, которую художник не всегда может контролировать. Думаю, что творчество Ольги и Анны обречено на множество интерпретаций в силу своей неоднозначности, абстрактности и символизма.

В разговоре с ними прозвучала мысль о том, современный художник должен уметь жить в разных контекстах. Этих контекстов у Анны и Ольги множество, и они не всегда совпадают с контекстом жизни так называемого простого человека. Из-за чего возникает ощущение автономного существования подобного искусства, корни которого уходят в самые разные традиции, художественные и философские течения. Самый реальный и понятный для меня контекст – это тесная мастерская Анны, где от недостатка пространства и света трудно было найти подходящее место для картин, чтоб получше разглядеть их и сфотографировать.

фото с камеры 004

Жаль, что здесь не было Олиных работ, да они бы и не уместились. Глядя на эти произведения, созданные из степных артефактов, монгольских тканей, вдохновленные огромной Азией и ее бесконечной неразгаданностью, понимаешь самый главный мотив творчества. Преодоление границ, преодоление тесноты. И когда зацепившись за медную монгольскую бляшку или нить старинной ткани, ты начинаешь ее распутывать вместе с автором, то попадаешь в пространство степей или неожиданным образом сталкиваешься со странным философским учением. Это и есть преодоление тесноты, выход за границы повседневности. В этой повседневности у наших героинь преподавание на кафедре дизайна АГИИК, где Анна еще и является заведующей.

Что касается «Азии внутри», то это название одной из сорока с лишним картин, которые будут представлены 17 апреля в арт-галерее «Ургэл». В этом названии вся суть творческих исканий художниц, пытающихся открыть свою внутреннюю Азию внешнему миру.

— Вы решили сделать совместную выставку. Это заканчивается какой-то этап и начинается новый?

Анна: В корень смотришь. Поэтому мы с Олей решили назвать эту выставку «Пролегомены». С греческого переводится, как «введение» или «рассуждение» о каком-либо предмете. Наша возможность рассуждать не представляет собой конечный результат, а это некая констатацию факта настоящей ситуации. В рамках этой выставки мы рассуждаем. Эту выставку мы давно планировали, но течение жизни у нас очень активное, поэтому из года в год ее откладывали.

Азия внутри. А.Петрова.

Азия внутри. А.Петрова.

— Допускаете, что зритель тоже будет рассуждать?

Ольга: Конечно. Обязательно должен быть диалог.

— Думаю, что будут рассуждать только люди вашего круга. У вас очень символические работы, не всегда понятные массовому зрителю.

Ольга: Наши работы отличаются от академических видов искусства, где предметы лежат на поверхности, где ставятся социальные темы. Они носят декоративный, прикладной характер, и обращены к эмоциям, к чувствам, к памяти, к глубинному подсознанию. Это может быть принятие и неприятие. Любое мнение очень важно и ценно, потому что мы представляем работы разных лет. Можно будет проследить, какими мы были, и какими стали. Сейчас начался новый этап. Конечно, хотелось бы, чтобы это открытие было нестандартным, не просто официальные речи.

— Вы дружите уже много лет. Происходит взаимное влияние в творчестве? Или вы стремитесь быть разными?

Ольга: У нас столько соприкосновений в различных сферах жизни. В творчестве нас объединяет то, что мы занимаемся прикладным искусством. Нас волнуют темы вечные, вне времени, вне политики, вне общественно-политических событий. Понимание жизни и отношение к жизни общее.

Анна: Люди встречаются, когда у них процесс познания мира общий. Мы стараемся видеть не то, что лежит на поверхности, а то, чем мир является на самом деле. Олины работы всегда отличались повышенным символизмом. Если человек привык воспринимать только буквальное, очевидное, то ему довольно трудно воспринять это искусство. Олино поколение художников, которое начинало работать в 1990-е, оно с легкой руки Зинаиды Ивановой-Унаровой было обозначено, как этно-модерн. Это было возрождение огромного пласта символики, которого в искусстве советского периода было очень мало или вообще не было. Оля — не реалист. У нас язык самовыражения похож. Не изображать то, что ты видишь, а изображать то, что ты чувствуешь формами, символами.

Просто я считаю, что я мрачнее Оли. Когда-то один знакомый сказал, что я в принципе человек неплохой, но «почему у тебя такие мрачные работы». Тяжелые работы. Мне говорили об этом еще в нулевые годы. Я не знаю, но мне нравятся вещи, которые испытали на себе печать времени.

Рыбак. О.Рахлеева.

Рыбак. О.Рахлеева.

— Вещи, на которых лежит печать времени, несут свою энергетику, нередко тяжелую. Я даже не говорю про археологические находки, которые жутковатое впечатление производят. Ты много используешь старых вещей, артефактов в произведениях.

Анна: Люблю я это. Новая вещь ни о чем не говорит, в ней истории нет. Все говорят, что искусство такое нематериальное. А мне нравится то, как написано у Андрея Платонова – «он подбирает бумажку, чтобы доказать, что он существует». Давид Эпштейн в свое время продвигал идею о реалогии — науки о вещах. Он говорил, что надо ввести не историю материальной культуры, а реалогию. Мне очень нравятся его рассуждения о лирической сути вещей, которые перекликаются с моно-но аварэ. Японский термин, выражающий печальное очарование вещей. У Эпштейна эта идея имела практический характер. Он считал, что каждая вещь углубляет наше ощущение пространства и времени. Посмотрите на велосипед, который на балконе стоит, на детский мяч, которым вы играли… Они на себе несут то, кем вы являетесь.

— Многие художники черпают свои концепции у философов, когда занимаются подобным искусством?

Анна: Конечно, первое интервью, которое ты у меня брала, как раз было под впечатлением Эпштейна. Я тогда читала его. Он писал, что жизнь вещей сейчас настолько сократилась в нашей потребительской культуре. В них уже нет той глубины, которой обладают вещи прошлого. Они неинтересны. В свое время с Алешей Пудовым мы постоянно обсуждали эту тему. О том, какие есть способы остановить определенное состояние. Он говорил, что человеку несвойственно запоминать состояние, и он не может вернуться в то состояние, в каком он был месяц или год назад. Вещи это могут сделать. Вещь, как феномен, который способен в эти состояния погружать.

— Перед вами стоит задача донести эти мысли, рефлексии до зрителя. Насколько эта миссия выполнима? Мне кажется, что это лежит так глубоко и не видно зрителю. Для многих людей посещение выставки — это релаксация, удовольствие, досуг. Он не хочет грузиться подобными умствованиями…

Ольга: Это как раз наша культура и воспитание. Когда мы в прошлом году были в Париже, то удивились тому, как много в музеях школьников, студентов, родителей с грудными детьми. Они с младых ногтей воспитывают привычку ходить в музей. Естественно, человек становится подготовленным, он готов воспринимать любое искусство. У нас этого нет. У нас нет такой выставочной деятельности, где можно было бы воспитывать зрителя. Как у нас проходят выставки? Либо юбилей, либо какая-то дата, событие. Раньше Союз художников, министерство культуры чаще проводили республиканские выставки. НХМ в одиночку не может выполнить эту задачу. Но современным искусством не они должны заниматься. Это задача или Союза художников, или министерства культуры.

Мы не ожидаем большого резонанса, и скорее всего его не будет. Главное поделиться своими мыслями, после этого отпустить этот этап и приступить к новому.

— А новый этап чем будет отличаться?

Ольга: Не знаю, как Аня, но я чувствую, что во мне зарождается новое. Пока не знаю, во что это выльется.

— Когда слышишь такое, то представляется что-то совсем иное. Может быть, возьметесь за краски?

Ольга: Никто не знает, во что выльется. Это внутренние процессы, эмоциональные. Скорее всего, это тоже будут прикладные вещи, но другие.

Анна: Я не удовлетворена формой самовыражения. Я не хочу работать на плоскости, висящей на стене. У меня сейчас потребность в объеме, в скульптуре. Сол Левитт (американский художник-концептуалист) в свое время говорил: если есть, что сказать, то это может иметь любую форму. Но сознание у меня инертно, как у большинства людей.

— Я бы не сказала. Оно у тебя очень активное.

Анна: У меня очень инертное сознание. Я привязана к плоскости, как к способу аттракции, показа. Мне хочется выйти за рамки. Может быть, какие-то акции устраивать… Когда мы этим летом готовили работы к биеннале «BY – 14», то я подумала опять эта стена, эта плоскость. Пошла и натурально выдрала часть забора и калитки у этого бедного дома на Крупской, 27. Он сгорел, под снос уже шел. А тут концепция была H2O. Тут было биеннале, оно очень свободно. Я сделала эту инсталляцию.

— Спонтанная вспышка?

Анна: Нет, мне давно этого хотелось. Темой биеннале была вода. А в голове вертелось — река, город на реке, жизнь людей на реке. Родилась серия «Река воспоминаний». Работы носят названия улиц, где стояли эти дома, которых уже нет. «Крупская, 27», «Орджоникидзе, 25». Я не рисовала, не расписывала, а ходила на рынки и искала что-нибудь. На «Крестьянском» есть такой закуточек, где можно купить старые вещи. Потом пошли по всему городу, искали дома, идущие под снос. Мы тогда до свалки доезжали, где можно было найти старые вещи. Эти вещи аутентичны, у каждой своя история. Утиные крылья, которые Оля из дома принесла. Значки, сделанные по эскизам художника Владимира Иванова.

— Можно сказать, что красками вы не пользуетесь?

Ольга: У меня ткани, нитки, немного кожи. Ну и краски — либо акриловые, либо анилиновые.

Анна: Есть такая фишка, которую мы поняли во Франции. Женщина с иголкой – это такой древний архетип. Я говорю о процессе технологическом, в котором есть символика связывания, собирания. Это и есть технология создания чего-либо. Мы призваны создавать вещи, которые имеют еще и утилитарную природу. Ольга платки расписывает, я по коже я работаю, но все эти красивости должны еще быть полезными. Мы как бы все перевернули – мало того, что наши работы обладают станковизмом, мы еще можем делать вещи, которыми нельзя пользоваться.

Ключи от неба и аргентинская птица.. А.Петрова.

Ключи от неба и аргентинская птица... А.Петрова.

— В ваших руках эти вещи превращаются в объект искусства, а иногда и в объект исследования?

Анна: Мы понимаем, насколько вещь может перерастать саму себя, и тут круг замыкается. Мы дизайнеры. Оля — графический дизайнер. Она априори не может создавать таких вещей, которые бы не были функциональны.

— Оля, ты художник по текстилю. Наверное, учась в институте, ты думала, что будешь разрабатывать ткани, одежду для промышленного производства. Кто-нибудь из твоих однокурсников занимается промдизайном?

Ольга:  Я — художник-технолог по текстилю. По своей профессии должна была разрабатывать ткани, но преподаю графический дизайн. Нас учили ткать художественные гобелены, панно. В центральной части России можно этим заниматься, а дальше Урала сложно по той причине, что нет предприятий легкой промышленности. Мне трудно сказать, кто на фабриках работает. Но многие мои однокурсницы работают с текстилем, гобеленами, батиком. Инна Барычева сейчас в Польше живет и занимается арт-текстилем. Другая однокурсница в Финляндию уехала, тоже работает по художественному текстилю. Они делают батики, коврики для продажи. Кто-то ушел в лаковую миниатюру. В промышленных масштабах никто не работает, потому что у нас текстильных фабрик очень мало.

— Есть чувство неудовлетворенности из-за невозможности реализовывать полученные знания и навыки?

Ольга: Мы пытаемся. В этом году на базе кафедры дизайна АГИИК мы открываем  текстильное отделение. Первый набор будет коммерческий. Начнем обучать людей, не зная во что это выльется… Но во всяком случае это даст новое понимание того, что сейчас происходит. Как у нас сейчас понимают текстильное искусство? Это суконные коврики, аппликации, плетение из конского волоса, вышивка чепраков, национальные костюмы или однотипные принты фирмы «Камелек». Теперь надо идти дальше.

— Чем будут заниматься ваши выпускники?

Ольга: В идеале это будут художники-мастера, которые могут открыть мелкое кустарное производство по батику, гобелену, панно, изделиям для интерьера. Это могут быть небольшие мастерские, но с хорошим профессиональным уровнем. Они могут ткать.

Послание. О.Рахлеева.

Послание. О.Рахлеева.

Анна: Если бюджет позволит, мы можем организовать поездки в ближайшие сибирские города, где можно проходить практику на прядильных фабриках. Но наша специфика подразумевает ручное ткачество, не заводское. Мы ориентируемся на художественный текстиль, а не на промышленное производство. Сама специальность «декоративно- прикладное искусство и народные промыслы» подразумевает художественный текстиль. У нас есть прекрасные мастера по плетению из конского волоса. Это одно из самых традиционных, архаичных видов искусства, которое немножко должно вырасти из того, что оно сейчас представляет. Над чем мы с Ольгой работаем? Мы же пытаемся традиционное пронести в нашу современную жизнь. Чтобы оно было доступным, понятным, родным, чтобы оно было в быту всегда.

На нашей кафедре дизайна есть два ценнейших специалиста в этой области. Это Ольга Рахлеева и Елена Атласова, которая закончила Ивановский текстильный институт. Есть специалисты — выпускники Косыгинского текстильного института.

— У нас в городе много дизайнеров. А когда эта критическая масса созреет и дизайн выйдет за пределы выставок, арта и станет нашей повседневностью? Хочется ведь цивилизованного дизайна на улицах, в общественных местах. Я не имею в виду наружную рекламу, я говорю о важных мелочах, которые нас окружают повсюду, начиная с перил в подъезде, заканчивая дизайном оградок на газонах.  

Анна: Это не проблема дизайна. Это проблема России как таковой. Где вы видели в России нормальный дизайн?

— Кто-то скажет, что удобно все сваливать на страну.

Анна: Сама система жизнеобеспечения, организация городской среды, само отношение людей к тому месту, где они живут – вот с этого надо начинать. Иногда едешь по проселочным дорогам и стоят прекрасные дома с резными наличниками, построенные своими руками. Вот он народный дизайн. Так хорошо. Но вокруг загажено. Это отношение людей к тому месту, где они живут. Дизайн является частью системы жизнеобеспечения, организации городской среды…И потом в Якутии не было больших производств, поэтому сложно говорить о дизайне в городской среде.

У нас с Финляндией сходные климатические условия, сходный ландшафт, по ресурсам ситуация похожа. Но там, как только дизайнерские вещи появились – завтра они уже на заводе. Конкуренция позволяет им очень быстро внедрять это в массовое производство. Плюс технологическое оснащение. Помнишь, я говорила тебе в интервью о ювелирах, что насколько мы богаты сырьем, настолько бедны технологиями. Та же ситуация с дизайном. Такой безликий местами наш город – панели, панели, панели. Разного цвета и все.

— Когда вы начинали, вы были молоды, свободны, не связаны преподавательской деятельностью. Статус вузовских преподавателей ограничивает свободу творчества, мышления? Обязательства и ответственность перед студентами, коллегами, не заставляют оглядываться в творчестве – а что подумают?

Ольга: Ой, нет. Меня никогда не интересовало, что про меня подумают. Поэтому совершенно спокойно хожу в общественные места, не боясь там встретить студентов. У некоторых преподавателей есть комплексы, мешающие пойти в клуб, ресторан, потому что там могут быть студенты. У меня есть привычка, выработанная годами — когда я прихожу домой, я закрываю дверь и у меня все остается за дверью. Даже в голове отключаются все проблемы.

Дома я не думаю о занятиях, собраниях, обязательствах перед институтом или еще чем-то. Я погружена в себя, в семью. В мастерской тем более – если что-то творишь, то уже все остальное забываешь.

— Если бы вы не были преподавателями, может по-иному творили бы?

Ольга: Я заметила обратное. Как раз наше творчество влияет на образовательный процесс. Это влияние очень большое. Творческая сторона она совершенно другая. Она более сильная.

— Художник, который перестал творить, может быть хорошим преподавателем?

Анна: Таких у нас нет. Вот Ольга как преподает? Она садится и начинает со студентами проектировать знаки. Это и есть творческий процесс. Ты сама должна быть в проблеме и должна знать уровень каждого студента. И это не просто конспектирование, заучивание, а это творческий процесс, который касается воображения, эмпирического опыта преподавателя и студента. Когда Оля говорит, что творчество отдельно, то она имеет в виду процесс создания своих произведений. Но на самом деле она всегда находится в этой творческой плоскости. Мы же из нее вообще не выходим, мы все время находимся в ней. Может у меня бывают такие выходы, поскольку я искусствовед и на все смотрю со стороны. А Оля всегда там, как человек полностью творческий. Вообще, современный художник должен уметь жить в контекстах. Это абсолютно истина.

Тюркский мелос. А.Петрова.

Тюркский мелос. А.Петрова.

— В контексте времени, ситуации?

Анна: Конечно, в любых контекстах. Это не то, что «я — гениальный художник, сижу в мастерской и все».

— Но у нас до недавнего времени были представления, что художник — это оторванный от жизни человек, чуть ли не в башне из слоновой кости сидит. Или нищий, голодный и только тогда он может творить. В связи с чем происходят такие изменения?

Анна: Как историк дизайна говорю, что это научно-технический прогресс. Вот ты купила цифровой фотоаппарат и сейчас фотографируешь, потом выложишь снимки на веб-сайте. Двадцать лет назад это было невозможно. Ты бы делала вручную фотографии, сама отмывала бы в ванночке.

— Обратилась бы к услугам фотокорреспондента.

Анна: Да, и если раньше это было техническое искусство, то сейчас это не искусство. Это можно отфотошопить. Почему вдруг все стали фотохудожниками? Это стало так доступно и просто. А то, что у нас традиционное понимание искусства сохраняется и то, что французы в прошлом году в Якутске за голову хватались, считая, что у нас очень потребительское отношение к искусству…

— Почему это вдруг?

Анна: Да, они так и говорят. Художница Вера Петрова рассказывала, что, когда они сидели в кафе с Элуа Ферия (доцент факультета изобразительных искусств Университета Париж 8, куратор биеннале BY-14) Вера сказала им, что у нас стоимость произведения часто зависит от размера картины. На что Элуа заметила, что Вера очень материалистически относится к искусству. Искусство оно не должно быть никаким. Оно либо есть, либо нет. У нас искусство как воспринимается? До сих пор подходят с такой точки зрения: а как эта картина будет на стене смотреться? Оценивают, как интерьерную вещь. Я сама этим грешу. У меня самой есть такие вещи, которые могут держать чью-то стену.

— Это, наверно, сугубо личный взгляд Элуа? Есть, наверное, и во Франции потребительское отношение к искусству.

Анна: Отношение к искусству там в корне другое. Поэтому я говорю, что искусство может быть любым. Все художники доходят до понимания этого.

Ольга: Поэтому, мы испытали во Франции все — от эйфории до разочарования и опустошения.

— У нас хоть и проходило биеннале актуального искусства, но актуального искусства, которое бы реагировало на происходящие события, нет. Якутское искусство существует отдельно от общественно-политической жизни.

Ольга: Это определенное свойство души человека. Какой-то участок нерва в мозгу должен постоянно свербить, чтобы человек занимался этим. А у нас художники аполитичные люди. Быть аполитичным и заниматься какими-то политическими проблемами — это невозможно.

Анна: Это в ментальности лежит. Неконфликтность, толерантность.

– Я не говорю, что якутские художники должны на мировые, российские события отзываться. В республике, в Якутске происходят события, которые могут быть осмыслены актуальным искусством. Сейчас проходят акции в защиту Лены от газохимического завода.

Анна: А мы не понимаем, сколько миров вообще существует и не догадываемся об этих мирах.

— Мы даже не можем идентифицировать понятие «наш мир» или «у нас». Это где? В Якутии, России, на земле, на моей улице... Каждый ведь имеет в виду что-то свое.

Анна: Индивидуальные миры мы вообще не видим. У меня иногда открытия бывают. Когда я долго не бываю в Якутске, потом приезжаю домой и вдруг смотрю на знакомого человека и понимаю, что он гений места. Либо что-то новое открываю в человеке, в его искусстве, начинаю понимать какую-то атмосферу. Индивидуальных миров очень много, и у нас есть какая-то недооценка их. На нашем биеннале участвовала португалка София Агюар. Она рисует пауков, бабочек, и это ее мир, в котором она себя полностью раскрывает. А мы же этого не понимаем, я говорю недооцениваем индивидуальные миры.

Взять Михаила Старостина. Его образ этого человека, единственно найденный, бьющий в точку, собирательный образ, близкий и родной. Вот в этом его индивидуальный мир. А последняя его выставка меня разочаровала. Он начал выходить из этого мира. Он растворяться начал.

Ольга: Он начал заниматься социальными и политическими вещами. Темы такие пошли – «Заводные чиновники»…

А по поводу вопроса, что такое «у нас», я вспоминаю студенческие годы в Москве. Когда у меня спрашивали – ты куда, я отвечала – домой. Шла к тете или в общежитие. Когда в Якутск приехала, то жила в Сайсарах, у мамы, у сестры. И всегда я говорила, что иду домой. В командировке живу в гостинице, и говорю — иду домой.

Белые ночи. О.Рахлеева.

Белые ночи. О.Рахлеева.

— Где ночуешь, там твой дом…

Ольга: Где моя голова нашла покой и где мне комфортно — там мой дом. И когда мы говорим «у нас», то это пространство, где нам комфортно и хорошо, где мы себя ассоциируем с окружающим. Это и есть у нас, это и есть мы.

Анна: Освоенное пространство.

Ольга: Это может быть в любой стране, в любой точке мира. Мы иногда смеемся, когда наши соотечественники приезжают из-за рубежа и говорят, что «вот у нас». Они там себя комфортно чувствуют, поэтому так говорят. «У нас» может быть с точки зрения работы, с точки зрения родственных отношений или приверженности каким-то идеям.

— Аня, в прошлом интервью ты говорила о научном искусстве, которое в последнее время становится популярным. Все-таки в нем больше науки или искусства? Что оно исследует – социальные явления, естественный мир, психологию?

Анна: Существуют две формы познания — художественная и научная. Считается, что художественное познание мира интуитивно. А научная форма ставит гипотезу и либо ее доказывает, либо опровергает. Из-за этой модели появлялись границы между наукой и искусством. В последнее время стали говорить, что и научная интуиция тоже принятое понятие. Поэтому начинают стираться границы между искусством и наукой. Особенно это касается точных и гуманитарных наук. На наше биеннале приезжал Сандро Орамас из Венесуэлы. Он — археолог, директор фотогалереи, человек, имеющий отношение к фундаментальной исторической науке и к творчеству. Его исследования в области визуальной антропологии находятся на границе науки и искусства. Визуальная антропология запечатлевает человечество в визуальных формах. Это фотография, картина, могут быть еще какие-то способы. Инсталляция, которую представил Орамас на биеннале, была совершенно простая, может быть, многими не понятая.

— Это даже на инсталляцию не было похоже. Фотографии на стене и бутыли с водой…

Анна: Смысл заключается не в том, как форма может выглядеть материально и визуально. А в том, как сама идея преподносится. Это и есть концепция научного искусства. Эта идея сама по себе это уже арт. То, как фотографии развешены, приколоты булавками — это не цель. Визуально-антропологические поиски Орамаса связаны, с тем что он нашел старинную фотографию в интернете — семейство саха из Мегино-Кангаласского улуса. И нашел в ней сходство с фотографией семейства индейцев. Это стало толчком для его интереса к саха, и постепенно переросло не только в научный интерес, но и в форму искусства. Он фотографирует индейцев и здесь ездил в деревню, снимал якутов.

— В твоих работах тоже есть исследовательский интерес. Часто это результат твоих экспедиций в Монголию, Тыву, Хакасию в поисках следов чорона, якутского орнамента… В археологических раскопках не участвовала, но глядя на твои работы, кажется, что они созданы под влиянием археологии.

Анна: Было дело и в археологические экспедиции ездила. Это результат экспедиций и работы в НХМ. Когда работала в музее, у меня появлялись вещи, которые являются пеной, того, что я делаю. В отличие от Орамаса, чья антропология обладает меньшей абстрактностью, она конкретна, то моя интерпретация носит более абстрактный и декоративный характер. Я им придаю эстетическую форму, хотя могла бы подойти очень просто.

— Есть желание продлить жизнь артефактов, орнаментов?

Анна: Конечно. В профессиональном, научном плане я стараюсь заниматься вопросами механизма трансляции предыдущего опыта, сохранения этого опыта, который был бы полезен современным людям. В какой форме традиционная культура может сейчас жить и быть полезной? Это дизайн. Поэтому это требует теоретического осмысления. В контексте моих работ эти вещи тоже приобретают какое-то собственное звучание.

— Можно сказать, что эти работы сопровождение твоей научной деятельности?

Анна: Так, наверное, нельзя говорить. Это часть моей жизни, а не научной деятельности. Я вообще свою научную деятельность не считаю главной. На данный момент я считаю главным творчество. Такой этап наступил, что мне хочется руками больше работать.

— Здесь почти все работы новые, и при этом они такие старые. Я знаю, что ты намеренно создаешь такие состаренные произведения. Это твоя эстетика. Понятно, что исторические мотивы и темы диктуют соответствующую форму подачи. Иногда действительно мрачную, как сказал твой знакомый, но при этом притягательную. Ты зашифровываешь древнюю азиатскую культуру в символы, которые не каждый разгадает. Например, «Азия внутри». Почему такое название?

Анна: Потому что моя Азия у меня внутри и потому что сам мотив очень древний. Если анатомически посмотреть, то это промежуточный образ оленя-лося. Закрученные рога отсылают к очень древней культуре, когда оленьи рога изображали таким образом. Сама фигура биологически приближается к лосю. Почему олень-лось? Потому что олень популярный степной символ. Это символ солнца во многих древних культурах. А лось — символ таежный, это символ переходной культуры. Два ключевых зооморфных символа говорят о полиморфности Азии. Этот образ терзает грифон – фантастическое животное с головой орла, телом льва и с крыльями птицы. Мой любимый образ. На самом деле это хуннский мотив, и вполне конкретная тема. Тема терзания одного животного другим в скифо-сибирской культуре была очень популярна.

— Это твои душевные терзания?

Анна: Да. Моя Азия у меня внутри, и она вот такая, потому что она меня терзает изнутри. Поэтому пусть это будет Азия и пусть это будут мои терзания и переживания. Они выглядят вот так.

Елена ЯКОВЛЕВА.

Фото из личного архива художниц и Алексея ПУДОВА.