Главная » Статьи

Эсхил и олонхо, или смерть героя в газовой камере

8 декабря 2013 Просмотров 702

На сцене Театра Олонхо Прометей заключен в бокс из прозрачного стекла, который в финале оказывается газовой камерой. Режиссер Динислам Тутаев поставил трагедию Эсхила о Прометее «Кербеччу» с минимумом средств и за полтора часа показал, что древнегреческую трагедию можно исполнить без высокого пафоса античности. Античность присутствует как вечный сюжет о природе власти, и повод соединить ее с якутской эпической традицией. К концу спектакля якутский язык и тойук кажется поглотили Эсхила и Прометея.

Можно заподозрить, что герои явились на сцену в одежде из своего гардероба. Джинсы, простые рубахи, серые костюмы, спецхалат, галстуки, шляпы, очки. Вся мужская часть трагедии подчеркнуто анти-антична, что дает свободу прежде всего режиссеру. Он не пытается стилизовать Эсхила и античность. Современные одежды героев не повод искать новые смыслы.

Тутаев увидел в «Прометее прикованном» замечательный текст, который можно и нужно пропеть тойуком, проговорить речитативом, затянуть медитативным хором и проплакать монологом. Над переводом работал Кирилл Семенов и можно только догадываться, как он балансировал между древнегреческой аутентичностью и требованиями жанра олонхо. В результате мы видим уже не перевод, а продолжение трагедии в совершенно новом качестве. Дело здесь не в текстовом совпадении или не совпадении, а в ином восприятии героев, живущих в пространстве якутского языка и мелодике олонхо. Последнее сильнее первого. Речитативно-повествовательный тон, тойуки, особое интонирование переворачивают античность Эсхила на 180 градусов, превращая ее в якутскую архаику.

И вот Кербеччу (Прометей), затянувший монолог о коварстве Улуу-Тойона (Зевса) и своей участи, выглядит якутским боотуром. Вряд ли перед Иннокентием Дакаяровым стояла такая задача, но эти ассоциации неизбежны, когда действие разыгрывается в манере олонхо. Столкновение древнегреческой и якутской мифологии разрушает всю иерархию между божественным и человеческим, между добром и злом, которые в якутской мифологии не вызывают сомнений. Этот ход, видимо, был непреднамеренным, потому что мотивов якутского эпоса здесь нет. Но форма подачи очень сильна, и уже «видишь за кадром» Верхний и Нижние миры, пытаясь понять, где же обитают олимпийцы и всемогущий Улуу Тойон.

Сомнения эти усиливаются по мере развития действия, когда Былаас (Власть) и Кююс (Сила) – сподвижники Улуу Тойона, скатываются все ниже и ниже, где кажется обитает Громовержец. Его Олимп находится в самых глубинах Нижнего мира, откуда он карает и сеет зло. Здесь надо отбросить всякие морально-этические оценки о качествах и поведении богов, потому что мы видим игру с мифологией. Представьте, что получилось бы, если бы олонхо о Ньургун Боотуре исполняли бы в манере церковного песнопения и на русском языке. Слушателя преследовали бы навязчивые мысли о Спасителе и мерещились бы тени ангелов.

Но это игра, которая разрушает стереотипы восприятия. Не прилетят под звуки церковного хора ангелы к Ньургун Боотуру, так же как не прискачет Ньургун Боотур на белом коне под хор океанид и не спасет Кербеччу-Прометея. Четыре океаниды – дочери Акыйаан о5онньоро-Старика Океана (Николай Баишев), своей монотонно-отстраненной манерой пения чем-то напоминают сказителя-олонхосута с его повествованием. Интонирование их пения то прибывающее, то убывающее, как волны океана. Под эти звуки происходит большая часть трагедии, и они компенсируют аскетизм выразительных средств и декораций. С этой ролью прекрасно справляются Лилия Николаева, Алена Оленова, Надежда Саввинова, Юлия Санникова.

Когда в твои уши льется почти непрерывный звуковой поток, насыщенный текстом и с выверенными интонациями, то это может заменить визуальные эффекты и прочие мизансцены. Мизансцены лишь условно можно назвать мизансценами, насколько саму крошечную сцену можно назвать таковой. Герои выходят и становятся по обе стороны стеклянного бокса-«скалы», и в этих статичных позах им остается лишь отдаваться монологам и диалогам. Если бы это был психологический спектакль о том, как Маша полюбила Петю, а тот влюбился в Таню, то наверное был бы провал. Но древнегреческая мифология, отрефлексированная Эсхилом, выданная на сцене Театра олонхо, становится чем-то вроде ящика Пандоры. Если вспомнить, миф о Пандоре, жене брата Прометея, то она из любопытства открыла запретный чан, и на мир посыпались неисчислимые бедствия и болезни.

Так и трагедия Эсхила, в которой смешались боги, люди и весь бестиарий с горгонами и океанидами, на сцене Театра олонхо грозит перевернуть привычную картину мира предков с его устойчивыми и ясными представлениями о добре и зле, о светлых и темных божествах. Трагедия Эсхила заставляет взглянуть в самое ядро олонхо – в его мировоззренческую суть и попытаться представить, а что было бы, если бы так же смешались обитатели трех миров и в процессе сложных, запутанных взаимоотношений появлялись бы неожиданные мифы с непредсказуемым концом и неоднозначными персонажами. В этом смысле мир якутского эпоса более идеален, а мир древнегреческого мифа почти реален. Добро и зло здесь жестко перемешаны, как в мире людей.

Поэтому глядя на Прометея-Кербеччу, который накликает погибель Улуу Тойону и пророчествует мытарства и без того несчастной Ио (Василина Баланова), забываешь о том, что он сын титанов и всемогущий даритель огня людскому племени-уранхаям (именно так и звучит). Он по-человечески слаб в своем гневе и отчаянии, и это объяснимо лишь тем, что он попал в абсолютно реальную, а не идеальную ситуацию. В идеале благодетель рода человеческого должен выйти из этой ситуации победителем. Но вместо хэппи-энда мы видим, как непреклонны силы зла. Облаченные в серые костюмы бюрократов Былаас уонна Кююс (Василий Борисов и Владислав Иванов) ломают его, заставляя признать свою вину и покаяться перед Верховным божеством за кражу огня. Царь Скифии и сын титанов выглядит простым смертным, не способным порвать кандалов, не говоря уже о чудесах превращений, которые помогли бы ему обратиться в Геракла и повергнуть мучителей. Его сила лишь в предвидении и он предсказывает рождение Геракла безумной Ио, когда та продолжит свои мытарства и попадет в страну Египетскую. Там Улуу Тойон коснувшись ее рукой, подарит ей сына Эпафа. От него после десяти колен родится Геракл, который повергнет самого Громовержца.

Но все это – история следующего мифа, до которого простая смертная Ио может не дожить. Она беснуется в истеричных песнопениях, катается по сцене и своими повадками смахивает на Абаhы кыhа, в которую обратил ее Улуу Тойон, когда-то возжелавший ее. Появление Ио раскрывает не только подноготную олимпийских интриг, в которых замешаны боги и люди, но и демонстрирует способность этих интриг развиваться во времени и раскручивать мифологию на далекую перспективу. Василина Баланова своей эмоциональной и надрывной игрой почти физически передает ощущение бессилия перед далекой перспективой, когда в следующем мифе будет повергнут Громовержец. Неясность ее будущего оставляет драму открытой, что придает всему действу жизненную достоверность и желание заглянуть в следующий миф.

За полтора часа спектакля мы так и не видим главного движителя драмы Верховного божества, отчего он обретает образ абстрактного зла. Зато образ Дьэбир уус -Гефеста, сыгранный Дмитрием Ивановым, предельно конкретен. Настоящий фрик, облаченный в какой-то спецхалат, с кривой бабочкой и в огромных очках. Персонаж, который заставляет подумать о душевном нездоровье, из-за необходимости творить зло по воле Громовержца. Он не кузнец счастья. Он приковывает Кербеччу (Прометея) к скале и в этом его драма, которая слышится в тойуке Иванова.

Судейская мантия и парик Дьэргэс-Гермеса (Семен Протопопов) при всей своей нелепости и неуместности не вызывает никаких вопросов, как и белый костюм, белая шляпа Акыйаан о5онньора. В этом образе Остапа Бендера он появляется перед Кербеччу и предлагает ему свою помощь, которая из-за вида пройдохи выглядит подозрительно. Но вопросов ко всему этому нет, как нет попыток увидеть в этом эстетический подтекст.

Скорее всего, причина банальна. Ограниченный бюджет постановки вынуждает отбросить костюмно-декоративные вещи в сторону и сосредоточиться на тексте и исполнении. А из этого рождаются интересные ассоциации и смыслы. И конечно, главный вопрос: можно ли назвать эту постановку спектаклем-олонхо? Уж слишком все неоднозначно. Особенно, в финале, когда спасителя племени-уранхаев приканчивают в газовой камере. У Эсхила он проваливается в Тартарары.

Елена ЯКОВЛЕВА.