Главная » Статьи

Эскимосский Бегун и бурятский Булаг. Зачем нам нужны фестивали

28 августа 2013 Просмотров 1 554

I-й Якутский международный кинофестиваль дал возможность увидеть фильмы, которые вряд ли дошли бы до якутян. Ни в российском прокате, ни на телевидении подобное не показывают. Мы уже привыкли к такой ситуации, когда спрос на рынке диктует усредненное большинство, которое по коммерческому договору с прокатчиками взяло на себя право решать, что смотреть остальному меньшинству. Оно к примеру, никогда не увидит на большом экране фильма «Красное наваждение» Росса или «Роль» Лопушанского, не говоря уже о фильмах про эскимосских охотников или бурятских пьяницах.

Bystriy-begunПри том, что фильм канадского режиссера Захариаса Кунука «Быстрый бегун» в 2001 году получил «Золотую камеру» на Каннском фестивале, стал лучшим фильмом на МКФ в Сан-Диего и Эдинбурге. На родине этот первый эскимосский фильм эскимосского режиссера получил шесть канадских Оскаров. На нашем фестивале он был показан вне конкурса.

После этого фильма подумала, что в советское время наша страна жила за занавесом железным, теперь живет за занавесом культурных предрассудков, непреодолимого равнодушия к культурам малых народов не только мира, но и своей страны. Фильм Захариаса Кунука открыл не только удивительный мир эскимосов-инуитов, но и проблему существования национального (регионального) кино в российском и мировом контексте. Тем более, что сразу после него удалось посмотреть картину бурятского режиссера Солбона Лыгденова «Булаг» («Святой источник»).

Оба фильма за пять часов просмотра прозвучали, как диалог двух разных и одновременно чем-то похожих культур. В эскимосском рассказывается история двух парней из маленькой общины инуитов. С первых кадров становится ясно, что действие происходит в те времена, когда инуиты жили в иглу, охотились на моржа, разделывали шкуру и шили из нее красивейшую одежду. Возможно, это век девятнадцатый, а может, двадцатый. Ни о чем таком не думалось, потому что в этой поистине эпической картине мир маленькой общины существует в пустоте. Герои картины не упоминают ни о каких связях с большим миром, хотя бы с каким-то поселком, не вспоминают ничего из другого мира и даже из прошлой жизни. И если в первые минуты испытываешь сочувствие, глядя на их скудную, полную лишений жизнь, то через некоторое время перестаешь думать об этом. Этот мир самодостаточен без электричества, дорог, радио…

И даже без огненной воды. Спохватываешься об этом в тот момент, когда двое героев решают устроить поединок между собой из-за красавицы Атуат. Она с детства назначена одному из них Оки – сыну вождя. Но сердце ее принадлежит Анатарджуату – главному герою, который тоже влюблен в Атуат.

Что любопытно, при всей предсказуемости и повторяемости жизненного цикла общины, поведение и поступки героев совершенно непредсказуемы для нас. Этим была интересна картина. Когда смотришь западное и отечественное кино, то можешь допустить, как будут действовать герои в той или иной ситуации. Стереотипы поведения инуитских киногероев разворачивались загадочным орнаментом их древних традиций и этикета. Приготовившись смотреть поединок, я ожидала увидеть драку, экзотичность которой придадут лишь ледяные стены иглу и брутальная харизма мужчин в меховых штанах и с голым торсом. Но экзотичным был и сам поединок, проходивший на глазах у общины. Когда жребий выпал начинать Оки, то он долго собирался с духом, а главный герой терпеливо ждал.

Но чего он ждал? Удара под дых, пинка или града ударов? Будет ли его ответ молниеносным? Конечно, хотелось, чтобы главный герой победил. Но драка была замороженной – словно холод сковал не только ледяные стены жилья, но и реакцию мужчин. Они наносили друг другу удары поочередно, с тягучими паузами, кулаком в висок, кулаком, привыкшим держать копье, тащить тюленя и моржа. Пока получивший такой удар приходил в себя, ударивший не бросался добивать соперника, а застывал как статуя, чтобы выстоять перед ответным ударом.

Вот это головы! – пронеслось в моей голове и тут же – вот это характер! Какой характер надо иметь, чтобы так владеть своей агрессией и страстями. Можно было бы назвать этот поединок ритуальным, если б не сила ударов и не цена вопроса. В результате Атуат досталась главному герою, потому как он отправил соперника в нокаут.

Смирились братья Оки и даже отец, который мог бы, пользуясь положением вождя, диктовать свои правила. Но здесь живут по правилам, заданным предками или свыше. Огненная вода еще не пришла сюда и не разрушила их устоев. Об этом подумалось в тот момент, когда братья Оки обреченно уносят его на шкуре. Будь в их иглу бутылка, они напились бы, отомстили за брата. Но ничего такого пока не происходит.

Пора сказать о бурятском фильме. Он тоже снят режиссером-аборигеном о своем народе. Но в отличие от Захариаса Кунука Солбон Лыгденов не стал делать красивую эпическую картину. Он снял кино предельно противоположное. Насколько эскимосский фильм радует глаз красотой пейзажей, незамусоренностью тундры человеческим присутствием, целомудренностью героев, которые даже икают после поедания мяса и совокупляются, сбросив шкуры, с ощущением подлинности жизни и момента. Настолько бурятский фильм режет глаз безобразием бытия. Здесь тоже есть красота пейзажей, но место, в котором обитает человек — это разруха и помойка. Типичная разлагающаяся советская деревня, в которой местный люд выживает в скособоченных бараках, среди руин из щербатых заборов, заброшенных сараев и гниющих туалетов.

Это не декорации. Это настоящее село, такое же настоящее, как тундра в эскимосском фильме. Я зашла на сеанс сафишаопозданием минуты на три и пока в темноте искала место, услышала пение ехора. Посмотрев на экран, увидела, как несколько в драбадан пьяных мужиков водят бурятский хоровод. Такой фантасмагорический зачин. Уже в следующих кадрах тебя заглатывает эта жуткая картина, в которой все также подлинно, как в эскимосском фильме.

Как и в эскимосском кино, в бурятском операторская камера находит и выстраивает точные кадры, из которых лепится жизнь героев. Вот главный герой Виктор просыпается после очередной пьянки. Вокруг даже нет следов былого благополучия. Это общий след обезличенной жизни, которая протекала среди жестяных рукомойников, скособоченных табуреток, замызганных занавесок, липких клеенок, ржавых бочек. По всему этому потом прошлись пьяными оргиями, да так основательно, словно мстя за убожество жизни.

Виктор – бурят лет за тридцать, когда-то работал школьным учителем, а сегодня пьет по-черному, в компании с бывшим учеником. Этот парень-раздолбай обращается к собутыльнику на «вы» и призван показать повальное пьянство деревни. Здесь пьют почти все и отдаются этому из-за столь привычной для российского люда тоски по несбыточному. В эскимосском фильме никто не тоскует по несбыточному. Там вообще живут с ощущением, что за их пределами ничего нет, а значит, тосковать и стремиться куда-то абсурдно. Все происходит здесь и сейчас. В бурятском фильме полупьяный герой вспоминает свою жену и дочь, которые уехали от него в город. Он тоскует по дочери, тоскует по бабушке с дедушкой, пытаясь разглядеть в пожелтевшем снимке родные лица.

Со своими собутыльниками они тоскуют из-за бурятской судьбы. «Буряты расколоты…Пока буряты будут делиться, лениться, ничего не изменится…Бурят – хвастун, он только на словах крутой, а на деле все земли захватили олигархи, все распродали…Мы буряты забыли, кто мы…Живем по указке женщины…» Чем больше льется водки, тем патриотичнее речи и отчаяннее тоска. Она разливается по этому опостылевшему месту, из которого рвется душа. Здесь безнадега и безысходность и только одна дорога, ведущая к избавлению. По этой дороге наш герой на протяжении всего фильма ходит в сельмаг, на крыльце которого с утра стоят корефаны-собутыльники.

С завидной достоверностью показаны эти сцены, знакомые любому якутянину. Сейчас эта пьянь к кому-нибудь пристанет, нахамит, ограбит, искалечит. В этой компании один русский парень, говорящий на бурятском. Трое бурят, изъясняющихся на смеси бурятского и русского. У всех антропологически разные лица, но общий отпечаток непредсказуемости объединяет эти физиономии. Это не та непредсказуемость, которой отмечены поступки и нравы эскимосских героев. Те действуют в правилах своего племени, согласно кодексу поведения, заложенного предками. У этих нет никаких правил и кодекса поведения. Есть только желание надыбать деньги на бутылку. Наблюдаешь за ними с большим интересом. В жизни таких обходишь стороной, потому что реально опасные типы. Экран дает возможность рассмотреть их крупным планом. Надо отдать должное актерам и режиссеру, которые добились такой достоверности. Ради чего?

Чтобы понять своих соплеменников, которые точно также спиваются рядом? В якутском селе или в русском селе…не важно. Везде одинаково. Этот фильм слишком социален. Режиссер не скрывает этого, говоря в одном интервью, что это антиалкогольный манифест, который должен заставить бурят задуматься над своей судьбой. Даже не читая этого интервью, ощущаешь социальный пафос, который временами идет в ущерб художественности. Но этот пафос не только социален, он национален. Он очень понятен якуту. Кажется, что смотришь про своих соплеменников, и разговоры те же, и маета по своей судьбе. Якут будет смотреть этот фильм с интересом, как, наверное, тувинец, алтаец, чукча…

Но захотят ли такое смотреть на Каннском фестивале? Будут ли его смотреть так, как смотрели эскимосский фильм, что в результате дали премию?

Этот вопрос возник к концу картины, когда с главным героем после неудачной аферы и длительного пьяного угара случается горячка. Операторская камера измывается над бедным героем, искажая и уродуя и без того уродливый мир. Все ползет, расплывается, раздваивается и распадается в его хибаре, а сам Виктор в горячечном бреду хватается за фотографию стариков, пытаясь разглядеть предков.

Здесь все предельно ясно. В тот момент, когда в бредовых видениях героя появляются образы предков в национальных одеждах, то хочется сказать режиссеру, что этот очень искренний и конечно же, выстраданный посыл, обесценивается в кинокадрах. На мой субъективный взгляд, камера обладает свойством обесценивать и обезличивать некоторые мысли и чувства художников. Она предлагает слишком легкое и обманчивое средство для передачи сокровенного, и в результате видишь нечто вроде этнографического ролика, в котором мудрый старец рассказывает о заповедях предков и наставляет героя на путь истинный.

Когда смотришь эскимосский фильм, то понимаешь, что за кадром присутствует другая реальность. Она, наверное, очень похожа на фильм Солбона Лыгденова. Но почему-то Захариас Кунук сделал красивое кино с необычной историей. Он был вдохновлен реальными событиями, произошедшими в их племени много лет назад. На двух братьев, спавших в чуме, нападают братья из враждебного рода. Старшего убивают, младшему удается спастись. Подросток совершенно голый бежит от своих преследователей по зимней тундре несколько километров. Враги обессилев отстают, а его замерзающего подбирает семья двух стариков.

Эта история легла в основу фильма, в котором главный герой Анатарджуат и его старший брат тоже подвергается нападению со стороны Оки и его братьев. В то время когда их жены уходят к реке, спящих братьев начинают забивать копьями через шкуру чума. Дальше все происходит, как в реальной истории. Атанарджуат убегает по снегу и льду, прыгая через полынью, оставляя за собой кровавые следы. Фильм захватывает, потому что в нем есть экшн, этнография, психология, эротика и драматизм. Несмотря на скупость диалогов (списываешь на особенности менталитета), все герои завязаны между собой в сложных взаимоотношениях. Автор показывает, как выживают инуиты, выстраивая отношения даже с враждующими семьями, идя на компромисс ради продления рода.

Это смертоубийство происходит из-за младшей сестры Оки Пуйи, которая став второй после Атуат женой Анатарджуата, пытается соблазнить его старшего брата. Закрученный сюжет как бы вытекает из самой жизни, которую очень убедительно показывает Кунук. Жизнь в ограниченном пространстве — в одном чуме, в одном иглу, где все друг с другом находятся в очень тесном контакте. Не удивительно, что твоя вторая жена с легкостью может стать и второй женой твоего брата. Между братьями случается легкий раздор, а распутнице достается от мужа. Она бежит за защитой к своим братьям и скрыв свой позор, говорит, что муж ее побил ни за что. Братья идут мстить и убивают ни в чем не повинного старшего брата Анатарджуата.

Фильм заканчивается перемирием между враждующими семьями, изгнанием злых духов из Оки и Пуйи, и в конце концов изгнанием их самих из общины. Такова воля их родной бабки, которая мир маленького социума ставит выше своих родственных отношений.

Этот шедевр сделал инуитский скульптор, до этого снимавший документальные фильмы о своем народе. Все актеры – соплеменники Захариаса Кунука, в большинстве своем непрофессионалы. Несмотря на экзотичность, они показали очень универсальную человеческую историю. Фильм «Булаг», несмотря на все свои достоинства, предельно российский. Но даже мне российскому зрителю не хватало истории, подробностей и оснований, которые заставили бы понять героя и сопереживать ему. Сопереживать только на том основании, что спившийся герой – бурят, якут, русский? Иногда бывает жалко спившегося якута у Туймады, хотя, не только якута. Но тут же подумаешь – а кто виноват? И какова его история? Здесь тоже нет истории героя. Она лишь подразумевается режиссером. Он хочет сказать, что Виктор хороший человек, но оступившийся, он еще не утратил человеческих качеств, потому что вспоминает предков, дочку, хочет вернуться к нормальной жизни…

В конце фильма для тебя становится ошеломляющим откровением, что вся эта жуткая жизнь с разрухой и деградацией, все эти падающие заборы и пьянь у магазинов – это не случайность, которая появилась на поверхности жизни и которая скоро сгинет. Нет. Это все глубоко укоренено в нашей жизни. В фильме это показано настолько убедительно, что трудно поверить в счастливый конец. Ведь никуда это ужасное село не исчезнет, оно будет поглощать и губить все новых и новых жертв. И таких сел тысячи. А где-то за кадром брезжат огни больших городов, вызывая тоску, которую можно заглушить за бутылкой. Корни этой неустроенной, нелепой жизни так сильны и глубоки, что вряд здесь помогут воспоминания о своих корнях и предках. Они лишь могут служить утешением и художественным образом.

Фильм вызывает пессимистические мысли. И хотя в финале главный герой встает на путь исправления и видит, как оживает высохший источник Булаг, понимаешь, что это режиссерская дань. Но не жанру кино, а дань социуму, народу, который незримо присутствует в мыслях режиссера и заставляет его идти вопреки художественной воли. Честно скажу, мне хотелось, чтобы режиссер освободился от социальных обязательств, пропагандистских целей и снимал так, как велит душа. Чтобы это был не манифест и антиалкольный продукт, а искусство. Потому что всегда приходится выбирать – либо Искусство, либо общественная деятельность. Все ценные моменты и кадры в итоге утрачивали воздействие и смысл из-за желания потрафить мифу о том, что все самое ценное находится в прошлом, что спасение придет оттуда и что образ прошлого непременно выглядит в национальных костюмах и танцах. Прошлое столь ценное для малых народов сжимается, скукоживается, ограничивается подобными образами, которые выглядят штампами. А ведь художник может увидеть и передать прошлое через множество образов и не так явно.

Когда-то Милан Кундера написал, что это удел всех малых народов выглядеть в глазах большого мира в фольклорном антураже. Он переживал, что любое произведение искусства, сделанное чехом или венгром, никогда не будет оценено миром по-настоящему, всегда будет рассматриваться, как фольклорное, национальное искусство. Он был прав.

Этот вопрос остается актуальным, и он очень остро звучал благодаря фильму Солбона Лыгденова. Возможно, поэтому он не оставил никого равнодушным и был признан лучшим фильмом фестиваля. Для меня, это фильм не о судьбе алкоголика, а о позиции художника из мира малых народов и традиционных обществ. О том, какую позицию ему занимать по отношению к искусству, своему народу и миру. Мировой опыт показывает, что нередко все знаменитые художники, прославившие свой малый народ, не были поняты этим народом.

Елена ЯКОВЛЕВА.