Главная » Статьи

Как француженка нам Техтюр показала

20 марта 2013 Просмотров 1 504

(Президентом РС(Я) Борисовым Е.А.
2013 год в Якутии обьявлен Годом Села)

 

Неизвестно, пришлось бы нам когда-нибудь побывать в Техтюре Мегино-Кангаласского улуса, если бы не француженка Патриция Шишманова. Путешественница, фотограф, хозяйка галереи в Париже, она приехала в Якутию вместе с французскими знакомыми, которые задумали сделать фильм об охоте на волков. Попутчики остались в Намском улусе, а Патриция после знакомства с якутской глубинкой вернулась в Якутск, где встретилась с подругой Леной Федоровой. Дальше все происходило по ее особому сценарию. Интуиция, случайность, открытость новому и отсутствие плана действий – это ее способ существования в путешествиях.

патрисия.docЗа 20 лет жизни в Москве она не раз отправлялась в неизвестность, будь это Кызыл, Биробиджан, Горно-Алтайск, Улан-Удэ, Душанбе, Улан-Батор или Благовещенск. О ее путешествиях мы расскажем отдельно, но, слушая ее, замечаешь одну особенность – для нее, коренной парижанки, мир восточнее Европы не имеет четких границ. Кажется, говорит она о какой-то одной стране, хотя речь может идти о Таджикистане или Тыве, Монголии или Иркутской области... Думаю, если ей предложить две карты мира – физическую и политическую, то она выберет первую, и по ней будет прокладывать свои маршруты. Для таких, как она, важнее границ, разделяющих страны, терракотовые гряды Памира и Гималаев, голубые артерии Енисея и Ангары, всего того, что так вольготно и широко раскинулось на азиатской части Евразии.

“Меня привлекает в путешествиях природа, а не города”, — говорит Патриция, и становится ясно, почему эта европейская женщина с таким упорством едет в наши совсем не туристические города. В Якутске она впервые, и без особых восторгов погуляв по городу, она положилась на свою интуицию и давнюю подругу Лену Федорову. Ни интуиция, ни подруга не подвели, тем более, что, несмотря на любовь к спонтанности, она все-таки взяла с собой карту. Это копия карты почти 100-летней давности, и на ней проложен маршрут такой же давности. Техтюр там не обозначен, но маршрут проходит недалеко. Он пересекает всю Сибирь и устремляется через Берингов пролив на Аляску. В XIX веке французский  бизнесмен Лойк де Лобель и Николай II думали над этим проектом, о котором многие, живущие сегодня не подозревают.

Все-таки страсть европейцев к странствиям и открытиям неистребима. Когда уже все, казалось бы, открыто, они будут открывать по-новому и рассказывать об этом миру. До Патриции европейские путешественники бывали и в наших улусах, и в захолустьях Сибири. Но никто из них не связывал эти места в единую тему, которая бы объединила жителей Техтюра и какого-нибудь иркутского Тулуна, а дальше – людей из Камчатки и Чукотки. Что может быть общего между нами, кроме того, что все мы живем на самой холодной и совсем не комфортной части континента? Живем обособленно от большого мира, иногда тяготимся этим, но чаще склонны радоваться своему положению. Привыкли, а новое пугает.

Но этому “новому” уже больше века. Весь мир опутан этой сетью, но многие из нас с опаской ждут перемен, о которых мечтали американские магнаты и французские бизнесмены. Что нам эти перемены?- скажет житель Сковородино или Нижнего Бестяха. Наш человек в отличие от американца и европейца привык  задним умом не доверять переменам. Почему-то в нашей стране любое прогрессивное начинание легко оборачивается во зло. При слове монтировка или бесйбольная бита мы подумаем о криминальных разборках. По такой же логике упоминание о железной дороге у части якутян вызывает мысли о преступности, наркотиках, наплыве проходимцев. Поэтому отправляясь в Техтюр, недалеко от которого уже проходит железная дорога, Патриция хотела увидеть места, которым уготованы большие перемены и людей: “Мне интересно увидеть людей, которые уже сто лет ждут эту дорогу”.

ЭГОИСТИЧНОСТЬ ГОРОЖАН

koniГорожанин эгоистичен в своем отношении к сельскому жителю, сельской жизни. Ему нравится выезжать в деревню, припадать к своим истокам. Он умиляется при виде неказистых домишек и ветхих сараев, возле которых стоят мохнатые лошадки и жуют разбросанное сено. Он обязательно подумает об идиллии тишины и гармонии, которая почудится ему в снежных шапках на сосновых ветках и струйках дыма над низкими домами. Увидев возле хотона человека, который ворочает сено или тащит лед, он с благодарностью подумает о нем. Таких людей будет совсем мало, и это обстоятельство усилит его чувство благодарности. Потому что вид одинокого человека среди зимнего сельского пейзажа вызывает у горожанина грустные мысли. Вот благодаря этому человеку, в голубом небе струится дымок и мохнатая лошадка жует сено. И вся эта идиллия, которой наслаждается горожанин, поддерживается благодаря ему.

Горожанин печалится, что все меньше и меньше людей остается в деревне. Он ищет ответ на вопрос — почему уезжают, но спроси у него – а жил бы он сам? – он скажет “нет” и не станет искать объяснений. Но тогда не его печаль, что деревня умирает, раз он сам стоит в стороне. Зачем ему удерживать в деревне Петра и Марью, которые продают свое хозяйство и покупают квартиру в городе? Не вечно же им таскать сено и убирать навоз. Они тоже хотят ходить в кафе, гулять под фонарями и одеваться в фирменных магазинах. Но однажды они устанут от этого и захотят припасть к истокам. Приехав в деревню, они проедут мимо многих пустых дворов, и когда в одном из них увидят лошадей, коров и работающего человека, они обрадуются, как обрадовались мы.

Мы уже забыли о железной дороге, и кажется, Патриция забыла о ней. За час с лишним езды по Лене она несколько раз выходила из машины и фотографировала солнце, висящее над застывшей рекой, снежные горизонты, в которых терялись река, острова и берега. Она удивлялась, что эта и есть река, о которой напоминала лишь ледяная дорога.

Впереди нашей машины ехала  машина Андрея Холмогорова – одного из тех, кто поддерживает деревенскую идиллию. Когда его машина остановилась возле подворья, где живописно бродили упитанные лошади, мы обрадовались как дети.

“Какие мохнатые, какие хорошенькие, как зайцы!” – начали восторгаться мы, высыпав из машины. Патриция схватилась за фотокамеру и принялась щелкать безмятежных животных, которые с любопытством взирали на пришельцев.

Дальше все происходило четко, словно по сценарию, и наверное, наша французская гостья не ожидала, что ради ее приезда небольшая деревня представит ей всю экзотику своей жизни. В этом опять сквозит эгоизм горожан, которые едут в деревню рыбку половить, с лошадьми пообщаться. В нашей программе тоже намечалась ловля рыбы – “куйуур”, но сначала мы общались лошадьми и их хозяином Андреем Холмогоровым.

ЯКУТСКИЙ ОБЕД С ФРАНЦУЗСКИМ  ПРИВКУСОМ

Андрей Лукич – молодой фермер, ему около 35. Но как человек, возглавляющий хозяйство, обремененный заботами и ответственностью, он выглядит умудренным опытом. В шутку назвал себя гидом, а поездку – этнографическим туром. Хотя по тону чувствовалось, что он допускает такую возможность развития. И наш приезд — это своего рода “пилотный проект”. Поэтому Андрей Лукич постарался на все сто, тем более, что с другим организатором Леной Федоровой их связывает Анна Андреевна — тетя фермера и хорошая знакомая Лены Валерьевны. Все проекты начинаются с простых человеческих отношений.

Когда мы вдоволь насмотрелись на лошадей, Андрей Лукич пригласилобщая нас в дом, где нас ждала Александра Андреевна. Хозяйка дома и другая тетя Андрея Лукича, она накрыла щедрый стол и всем своим видом показывала, что ждет, не дождется гостей. Действительно, когда на улице ни души, а день проходит в хлопотах со скотом, то приезд гостей это событие.

Присутствие Патриции настраивает на особый лад — мы тоже начинаем чувствовать себя то ли туристами, то ли гидами. Изучаем дом, словно впервые находимся в деревенском жилище. Очарованно вслушиваемся в треск огня в печи, разглядываем бревенчатые стены, статуэтки и картинки, изображающие лошадей. Говорим Патриции о культе коня, который присутствует у якутов и гастрономически, и эстетически.

Когда усаживаемся за стол, начинается главное мероприятие нашей программы. За вкусным обедом лучше идет знакомство, разговоры, налаживание контактов. Главными действующими лицами выступают Патриция и Андрей Лукич, поэтому Лена Валерьевна представив хозяевам гостью, дает ей возможность задавать вопросы. Нашу гостью интересует все, начиная с того, с какого времени предки Андрея Лукича живут в Техтюре, заканчивая паводковой ситуацией.

Вопрос о предках заставляет Андрея Лукича задуматься, он понимает, что для европейского человека предки, родословная – это важная часть его собственной жизни. Впрочем, не только для европейца, а для любого путешественника, который открывает для себя незнакомый народ, его уклад и традиции. Понятно, что Патриции хочется узнать, что удерживает молодого человека в этой деревне – земля предков, верность традициям или его деятельная, хозяйственная натура, которой тесно в городе…

Андрей Лукич говорит, что предков по отцовской линии помнят здесь с конца XIX века. В нескольких километрах отсюда сохранился балаган, построенный его прапрадедом приблизительно в середине позапрошлого века. Он бывал там в детстве, а став взрослым, оформил алаас предка в личную собственность и теперь там сенокосные угодья его хозяйства. Балаган он собирается отремонтировать и вернуть к жизни. От этих слов реальность как-то преображается и сам Андрей Лукич выглядит уже не просто фермером, который озабочен лишь увеличением надоев и привесом молодняка, а человеком, который может установить новые тенденции – сделать традиционный уклад жизни престижным. А для этого не обойтись без элемента культуры. Ведь человеку недостаточно для полноценной жизни только материального достатка. Необходим культурный элемент. В городской жизни вроде это есть, а из деревни давно ушло. Люди уезжают из-за скудости культурной, эстетической среды и в этом есть вина горожан, которые перетащили в город последние культурные артефакты деревни. Выскребли из балаганов и амбаров все, что представляет ценность и под видом традиционной культуры поставили в музеях, в балаганах-новоделах и этнографических комплексах. Но традиционную культуру нельзя разъять, разделить на части – традиционные чороны в город для красоты, а традиционный уклад жизни пусть держится лишь за счет скота и примитивного труда. Это принижает жизнь и труд сельского человека, превращая его лишь в функцию для производства мяса и молока. Конечно, не все так просто, но мы привыкли видеть причину упадка деревни в безработице, безденежье, бесперспективности, хотя дело не только в этом. Но, глядя на Андрея Лукича, кажется, что можно работу себе найти, других устроить и будущее планировать.

Когда разговор зашел о земле, Патриция сказала, что купила для своих детей 6 гектаров земли в Нормандии. Планирует, что когда-нибудь они заведут там свое хозяйство, будут производить натуральную еду. Наверное, от вкуса свежих сливок и мяса с картошкой она заговорила о натуральной еде, которая ценится европейцами, как земля, загородный дом, близость к природе. Представляя себе французскую деревню, думаешь о виноградниках и виноделах, о их вековых традициях, на которых выросла богатейшая культура, чья ценность вышла далеко за пределы утилитарного значения. Ценность этой культуры давно символическая, выраженная в названиях вин, их престижности, изысканных характеристиках, всей этой сферы, которая расцвела вокруг одного только виноделия – рестораны, туризм, сомелье, кухня, все это создает особую привлекательность французской культуры и деревенская жизнь является частью этой культуры.

Когда-нибудь в России будет такое? Чтобы результаты сельского труда выражались не только в материально-денежных формах, но в символической ценности, в престижности? Неуместность этих мыслей прерывается вопросом Патриции о том, как местные пережили развал совхозов? Андрей Лукич говорит, что его семья нормально пережила, у них всегда были лошади, коровы. Тема развала совхозов не получила развития, но сам вопрос вернул к реальности – какие могут быть в такой ситуации мечты о престижности и символической ценности сельхозпроизводства…Быть бы живу, поддерживать хозяйство. Для этого у семьи Холмогоровых есть 70 лошадей, 15 коров, 50 свиней и 6 гектаров картофельного поля. Когда Андрей Лукич говорит о семье, он имеет в виду свою жену, четверых детей-школьников, отца Луку Андреевича, Александру Андреевну. У Холмогоровых работают восемь человек, а для удобства хозяйствования они объединились в кооператив с двумя родственными семьями.

К середине обеда Патриция начинает по-свойски макать оладьи во взбитые сливки и в сахар, подражая местным, и кажется, совсем забывает о железной дороге. Разговор заходит о краже лошадей, и хозяин рассказывает, что в их местности подобное не распространено. “Табунщики у нас хорошие. Если найдут лошадей, то всегда говорят, что вот ваша лошадь забрела…”- радует нас Андрей Лукич и тут же бросает упрек в сторону городских. Если случаются кражи, то только городскими, которые приезжают на острова рыбачить, заодно могут оприходовать на шашлыки заблудившуюся лошадь.

Видать не случайно наша французская гостья спросила об этом. Путешествуя по Тыве и Монголии, ей приходилось слышать, как монголы крадут лошадей у тувинцев, а те – у монголов. Вроде бы монголам тувинские лошади кажутся красивее, а тувинцам – монгольские. До чего только не доводит культ коня.

Чувствуется, что никому не хочется говорить о железной дороге. Когда вокруг живые лошади, аласы, вкусные взбитые сливки хочется отодвинуть подальше мысли о рельсах, шпалах, поездах. Представить, как пасутся возле железнодорожных путей коровы и лошади, как в тишину сонных аласов врывается стук поездов, конечно, можно. Но почему-то не хочется. Не потому что это нарушит идиллию, а потому что разговоры о железной дороге – это из области “преодоления инфраструктурных барьеров”. Вроде бы говорить на эту тему надо со знанием дела, включив сюда разные понятия об экономической целесообразности. Рано или поздно все станет ясно. Перестук колес принесет сюда новую реальность, которая все равно будет отличаться от, той, которую рисуют власти. Сегодня мы ее только воображаем. Об этом воображаемом Патриция все-таки спросила, а заодно рассказала о проекте столетней давности, который должен был вывести нас в Америку…

Хозяева не особенно удивились этой идее. Тему железной дороги, кажется, давно в этих местах переварили и устали о ней слышать. Во всяком случае, без особых эмоций и Андрей Лукич, и Александра Андреевна отзывались о масштабном проекте. “Хорошо, конечно. Что может быть плохого в железной дороге? Мы ждем ее, будем по ней экспортировать жеребятину в Японию,” – сказал фермер. Мы все согласились с ним, понимая, что молодой и благополучный мужчина вряд ли станет брюзжать и ворчать по поводу железной дороги, когда уже якутяне сменили не одно поколение гаджетов.

ПУТЕВЫЕ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ

Дальше мы все погружаемся в машину Ивана Федорова, супруга Лены Валерьевны, и отправляемся к рыбакам, которые с утра ждут нас на озере Хаччах. По словам Андрея Лукича, здесь все находится близко – и озеро, и конебаза, и балаган предка…Но когда едешь по пустынным местам, и пейзажи лишь изредка нарушаются старыми кладбищами, трухлявыми балаганами, то путь кажется долгим. Наверное, только местные, которые знают название каждого аласа, озера, границы между наслегами, особенности дороги, не ощущают этой пустоты, которая поглощает горожанина. Конечно, красиво. Зимний лес выглядит наряднее и пышнее летнего. В нем есть торжественность, которая исходит от контраста белого и темного. Словно женщины в дорогих шубах на рождественских открытках. Глаз привык везде искать след человеческий.

Наконец мы выезжаем на трассу, и Андрей Лукич предлагает остановиться. Здесь уже явное присутствие человека в виде священного дерева и памятного монумента на возвышенности. Патриция начинает фотографировать достопримечательности, одно из которых выглядит, мягко говоря, печально. У подножия старого дерева лежат пивные бутылки, а само дерево скорее вписалось бы в район 17 квартала, нежели в этот сосновый бор. Чего только на нем нет…Жизнь наша катастрофически замусорена и, наверное, надо разгребать мусор в своей голове. Но мы пристраиваем на широкие ветви монетки и говорим Патриции, что такой обычай. Ей это знакомо по сибирским путешествиям и она тоже оставляет какую-то мелочь.

Утопая в сугробах, пробираемся к монументу, с двух сторон которого стоят сэргэ. Местность эта называется Долоон, и так бы стояла она, не отмеченная памятными знаками, если бы не трагические события прошлых лет. Андрей Лукич рассказывает, что недалеко отсюда был заживо сожжен шаман Ньукус Попов, который предсказывал свержение  старой власти и приход большевиков. По большому счету интересы шаманов никак не связаны с грязной борьбой за власть, но почему-то общество упорно втягивало этих людей в свои разборки, а если точнее, в свой раскол, словно пытаясь найти потустороннюю силу, чтобы на нее свалить вину за происходящее или переложить ответственность.

Если б эту историю мы услышали на школьной экскурсии советского детства, то подумали бы, что Ньукус Попов был за “красных”, за что “плохие белые” его казнили. Но сегодня все по-другому. Более запутанно, особенно, у нас. В центре России более-менее разобрались с “красными” и “белыми”. Имена большевиков теперь связаны с красным террором, погубившим лучших русских людей, и отбросившим русскую цивилизацию назад. Мы же привыкли считать, что советская власть принесла в якутский мир цивилизацию.

Почему подумалось обо всем этом? Не из-за шамана Попова, который однозначно оказался посторонней силой, сакральной фигурой, принесенной в жертву. А из-за Платона Ойунского, который оказался рядом с шаманом на памятном знаке. Его поэтические строки, в которых он пишет о судьбе пророка Попова и сравнивает его с собой, можно прочесть, пробравшись через сугробы. Редко на одном монументе бывают увековечены два имени. Разве, что мемориалы погибших солдат могут вместить целый список. Но ведь погибали ради одной цели. Ради чего погиб шаман Ньукус Попов? Никому неизвестно. Вряд ли с Платоном Ойунским у них были общие цели. Хотя судьба была в чем-то схожа, особенно ее роковой финал. Просто когда проходит столько времени, люди перестают видеть детали, а видят лишь то, что пишется крупными мазками. Детали остаются в буднях, которые для массовой истории часто не важны, она пишется яркими и крупными мазками.

Мы отъезжаем от этого места, и теперь совсем немного осталось до озера с рыбаками. Ровная дорога укачивает Патрицию и она дремлет, лишь изредка открывая глаза, когда Андрей Лукич произносит название какой-нибудь местности. Способность спать в дороге – это лучший способ экономить силы, и путешественникам без этого не обойтись. Не удивлюсь, если, проведя ночь в пути, она наутро проснется бодрой и готовой к новым открытиям. Но позади всего-то около часа езды, поэтому из машины мы все выходим бодрые.

НЕ ТУРИСТИЧЕСКИЙ КУЙУУР

рыбакиСтыдно быть сонными и вялыми, когда трое рыбаков с самого утра ворочают в проруби шест. Делают они это по очереди, и со стороны их движения выглядят ловкими и легкими. Но, глядя на скудный улов, понимаешь, что совсем это не легкий труд. Особенно, когда сама берешь в руки шест с сачком и пытаешься вращать его в черной воде, поражаясь тягучести и сопротивлению воды. Кажется, не вода, а болото, трясина. Иван Ермолаев, которого я назвала про себя главным рыбаком, показывает, как надо вращать шест, чтобы эта тяжеленная палка образовала водоворот для несчастной мелкой рыбешки. С трудом вынимаю шест и с разочарованием гляжу на пустой сачок с каким-то мусором. Одного раза мне хватило. Тяжелая шуба, неудобное положение, когда одна нога на краю проруби, другая на доске, перекинутой через прорубь и черная вода, в которой кроме ледяного крошева ничего не видно — все это совсем не туристическое занятие.

Глядя на этих немолодых людей, которые, судя по всему, привыкли к зимней рыбалке, хочу понять, кто они по профессии. По виду сельских людей, трудно бывает определить их род занятий. Это в городе один в костюме и с папкой, другой – в рабочей робе. Иван Ермолаев оказался ветераном труда, школьным учителем, председателем местной ячейки охотобщества. Как я поняла, рыбалка для него вроде хобби. Хотя, какое может быть хобби, если этим занимались его предки, да и половина мужского населения деревни промышляет карасями, без которых не обходится якутский стол. То же самое можно сказать о Юрии Егорове – в прошлом инженере-строителе, который в 72 года решил перебраться с женой из Техтюра в заброшенное село Беделек, где когда-то работал главой. Трудился он и в Якутске, строил в 1950-60 годах каменные дома. В 1990-х, когда стали появляться крестьянские хозяйства, Юрий Егорович одним из первых построил ферму, организовал хозяйство. На старости лет решил вернуться в родные места, где теперь с женой являются единственными жителями, если не считать табунщиков.

Рыбаки они весьма условные. Летом с таким же успехом они становятся сенокосчиками, осенью и весной — охотниками, при этом круглый год занимаются своим хозяйством. В этом особенность деревенской жизни, которая не ставит четких границ между социальными группами, и любой человек легко переходит из одной в другую. Какая может быть дистанция между табунщиком и бывшим главой наслега или учителем, если они вместе ловят рыбу, работают на сенокосе. Это горожанин живет в своей ячейке, а если и выбирается на рыбалку, то с друзьями, людьми себе подобными, и все это больше напоминает отдых и пикник, где вряд ли приобщишься к иной жизни.

Эти мысли подтвердились в избушке табунщиков, где нас встречают Любовь Васильевна, табунщики Петр Новиков и Афанасий Винокуров. Литературная русская речь, которая льется из уст Любови Васильевны, слышится странно в этом мире якутских лошадей, брутальных табунщиков и тишины якутской тайги. Насчет брутальных табунщиков это я преувеличиваю, поскольку всегда думала, что они должны быть такими же крепкими и здоровыми парнями, как американские ковбои. Но чтобы круглый год пасти лошадей, видимо, надо иметь скрытые от внешнего глаза качества.

Мы опять усаживаемся за гостеприимный стол. Становится понятнотабунщ, куда делся утренний улов, который мы ожидали увидеть возле рыбаков. Любовь Васильевна успела отварить карасей, и теперь угощает нас наваристой ухой. Рыбка совсем мелкая, и местные говорят, что в такое время это нормально. Горячая уха согревает, а наш тур набирает обороты благодаря гостеприимству хозяев, их открытости и насыщенности программы. На улице мы успели не только порыбачить, но и посмотреть, как Афанасий Винокуров подстригал, а если точнее, срезал ножом конскую гриву. Лошади в хозяйстве Холмогоровых все, как на подбор, упитанные, и встречают приход весны полным составом.

— Как там мой друг поживает? – неожиданно обращается к Патриции Петр Новиков.

— А кто ваш друг? – удивляется она.

— Николя. Саркози, — с расстановкой произносит табунщик.

Раздается общий смех, один только Петр Михайлович невозмутим и отпускает несколько реплик в адрес экс-прездента. Выдерживает паузы, артистичен. Кажется, очень рад возможности пообщаться с француженкой и отвлечься от однообразия жизни.

— У нас все старики начитанные, в курсе всех событий, — говорит Любовь Васильевна, которая сама должно быть не уступает в этом здешним мужчинам. Я мысленно связываю ее с Петром Михайловичем, поскольку в этой избушке они выглядят, как хозяин с хозяйкой. Но выясняется, что она – супруга Юрия Егорова, того самого рыбака, который переехал сюда из Техтюра. До выхода на пенсию она преподавала в школе русский язык и литературу. А прошлой осенью, когда с мужем случился инсульт, они решили переехать в родные места.

Сюда Любовь Васильевна зашла приготовить обед из карасей, чтобы гости смогли ощутить всю полноту подледной рыбалки. Видно, что отношения между этими людьми почти  родственные. Ведь только два жилища в Беделеке обитаемы – дом Егоровых и избушка табунщиков.  Остальные пустуют.

Когда Патриция достает карту и интересуется мнением хозяев о железной дороге, Петр Михайлович уже не намерен шутить.

— Мое мнение отрицательное, — говорит он. Тон его решительный, даже категоричный. Видно, что внутренне он так и остался противником железной дороги и для этого есть основания. – У нас молодежь очень легко поддается плохому. Пьет, курит. А что будет, когда придут поезда? Наркотики придут. И наши легко это примут. Думаете, сюда будут ехать хорошие люди? – обращается он к Патриции.

Она понимающе смотрит на него и говорит, что такое же слышала в Тыве. Там тоже местные ждут прихода железной дороги больше скептически, нежели с оптимизмом.

Любовь Васильевна лишь вздыхает по поводу наркотиков и “не хороших людей”, но понимает, что без железной дороги никак. Зато молодой табунщик Афанасий Винокуров говорит об этом приподнятым тоном. Наверное, молодым не хватает движения и ветра перемен в этих местах.

Никого особо не интересует возможная перспектива когда-нибудь доехать на поезде из Якутска до Анкориджа. Это выглядит слишком фантастическим для здешних людей, которым бы дождаться моста через Лену.

Покинув гостеприимных хозяев, мы едем дальше, оставляя за собой опустевшее село. По дороге узнаем от Андрея Лукича, что Петр Новиков – родной брат Аркадия Новикова, известного комика и автора фильмов. Странно, что брат-режиссер не дает ролей брату-табунщику, которому явно не хватает пространства для самовыражения.

ПЕРЕМЕН ТРЕБУЕТ ЭТА СРЕДА?

Наша машина проезжает мимо еще одного опустевшего села, которое совсем не выглядит заброшенным. Кажется, что люди закрылись в домах или на время куда-то выехали. Жилища выглядят приличными и совсем не ветхими, почему бы не жить здесь… Но рассуждать отвлеченно всегда легко и не всегда справедливо, особенно, сидя в городе. Когда видишь эти стоящие среди леса дома, не нужны никакие доводы об уровне безработице или субсидиях на молоко, потому что чувствуешь, что надо быть каким-то особенным человеком, чтобы жить в деревне. По-настоящему жить, а не выживать. Жить по-настоящему человеку XXI века в деревне сложно. Для этого надо иметь любимое дело, которое придаст твоей жизни смысл. Потому что человек XXI века привык жить среди кинотеатров, кафе, спорткомплексов, ночных клубов, торговых центров. Даже если он туда не ходит, все равно это должно быть. Хотя бы знаешь, что рядом кипит жизнь.  Когда вдруг оказываешься среди леса, где дома соседствуют с деревьями, а глаз ищет какого-то места, где происходят события, и видит лишь избушки, где в одном сельмаг, в другом контора, то тут надо в себе что-то ломать, чтобы принять это. Здесь уже стоит вопрос психологии городских и сельских. Но видимо,  урбанистическая психология берет свое, раз идет повальное переселение в города.

Хотелось бы ошибаться и думать, что в тебе что-то не так, и не все хотят вырваться из своего захолустья. Ведь и Якутск захолустье на взгляд москвича, но живем и не пытаемся массово стать москвичами, понимаем, что Москва не рай и даже Париж. Жаль, что во время интервью с Патрицией не спросила у нее –  согласилась бы она оставить жизнь в большом городе и переселиться в деревню, поближе к природе? Но что-то подсказывает мне, что в российскую глубинку она бы не переехала. Тем более, что любит она природу, а не сельский быт. К природе можно приобщаться, живя в мегаполисе, были бы желание и деньги.

В российской или в якутской глубинке можно жить, если ты врос в нее корнями. Вот как Андрей Лукич. В таких, как он, импонирует желание менять среду обитания. Перемен и развития не хватает сегодня сельской жизни. Поэтому когда подъезжаем к его родовому аласу Урдаах, то начинаем жадно вглядываться в эту среду. Если считать, что новое не может возникнуть на пустом месте, то алас предков – это то самое место, где пустота лишь видимость. Здесь во всем угадываются старания рук человеческих и, если угодно, проекты предков.

— Вот этот булгуннях носит имя Урдааха. По преданиям он попросил себя так захоронить, чтобы отогнать чужаков, которые могли бы здесь поселиться, — рассказывает Андрей Лукич, показывая нам возвышенность на краю большого аласа.

С какого века стоит этот булгуннях никто здесь не знает, но надо полагать этому преданию столько же лет, сколько помнят о соседнем Могол аласе, где стояла древняя берестяная ураса. Этих скупых сведений достаточно, чтобы представить, как из поколения в поколение здесь продолжалась жизнь, пока вдруг эти аласы не пришли в запустение. Стоя посреди сугробов, мы оглядываем останки строений, которые в разные времена сооружались родом Холмогоровых. Самое уцелевшее из них главный балаган, и к нему можно пройти по утоптанной дорожке. Тропинок и дорожек здесь немало. Сразу видно, что местность не заброшенная, тем более, что неподалеку высятся стога сена. Летом этот алас превращается в сельскохозяйственные угодья Холмогоровых. А в марте здесь просто красиво. Гораздо привлекательнее, чем в деревне, и понятно, что это чистой воды романтика, которой поддается человек на короткое время. Другое дело, если б недалеко отсюда проходили автобаны, оттуда к мосту, ведущему в город. А вслед за этим электричество и прочая инфраструктура… Тогда и можно было всерьез мечтать о подобии альпийских шале в якутских аласах. Но сейчас это из области фантастики. Тем более, когда видишь перед собой человека, который на себе испытал всю суровую реальность.

Андрей Лукич ведет нас в балаган, и мы убеждаемся, что соорудили его люди состоятельные с расчетом на то, что жить здесь будут долго и широко. Это просторное бревенчатое жилище с большим количеством нар, подсобным помещением вроде холодильника, поперечными балками под потолком, которые выглядят архитектурными деталями, а когда-то служили для хозяйственных нужд. В центре внушительных размеров камелек, конструкция которого держится уже два столетия. Хозяин собирается восстановить очаг, а все остальное в жилище выглядит прочным и крепким. Если думать, что этот балаган построил твой прапрадед, то бросать его действительно жалко. Тем более, что земля кругом освоена трудом и руками предков.

Патриция фотографирует Андрея Лукича среди старинного антуража, расспрашивает об особенностях устройства якутского жилища. А я думаю о балаганах-новоделах в городе и в этнокомплексах, где все так хорошо устроено, где красоту и уют придают артефакты, которые когда-то стояли в этих пустых и холодных жилищах. Интересуюсь у Андрея Лукича, для чего он собирается обустраивать здешний быт. Говорит, что можно выезжать сюда на лето…

Сегодня привыкли говорить, что алас – это некое сакральное пространство, где ничего не меняется, а только глубже уходит в прошлое. Но, наверное, в прошлое должны уходить эти мифы, а в аласы должны приходить перемены. Кто знает, может у фермера Андрея Холмогорова это получится.

ТРУДНО БЫТЬ ГОСТЕМ ЖУРНАЛИСТУ

Когда мы въехали в Техтюр, Патриция начала с любопытством разглядывать каждый встречный дом, сказав, что ей нравятся окна. Оказалось, что француженка фотографирует в разных городах и селах окна, делает коллажи, которыми украшает шарфы. Авторские изделия продает в своей галерее. Нам приходится остановиться, чтобы наша гостья сделала снимки окон. Изобретательности европейцев приходится только удивляться. Куда бы ни занесли их странствия или судьба, они всегда найдут, чем заняться, придумают какие-то проекты. Одни только политссыльные поляки разглядели здесь немало тем для своей деятельности. Доведись Серошевскому застать в этих местах строительство железной дороги, он бы непременно написал об этом в своих «Якутах”.

др табунщикиНо вместо него оказалась Патриция, и мы заходим в очередной балаган, на этот раз современный, где нас ждет общественность Техтюра. Балаган называется Домом Олонхо и является своего рода культурным центром. На стенах висят портреты известных в республике олонхосутов, их биографии, детские рисунки и поделки на тему олонхо. Завершающий аккорд нашей поездки также проходит за гостеприимным столом, и здесь звучит голос не только простых людей, но и официальной власти. Заместитель главы администрации наслега Людмила Винокурова говорит о перспективах развития села, которые придут с первым поездом. Потом дает слово табунщикам.

— Мы не против железной дороги, — сказал один из них, обращаясь к Патриции, словно она посланник того самого французского бизнесмена, который вознамерился соединить Евразию с Америкой. – Но организация очень плохая. Должна работать транспортная полиция. А то преступности много. Все посты ГАИ должны проверять федеральную дорогу…

Когда Патриция вытащила свою карту, все с интересом начали изучать ее. А я вышла на улицу подышать воздухом. Рядом с Домом Олонхо стоит старое строение административного вида с двумя дверьми и вывесками “Музей” и “Рынок”. На дверях в музей висит замок, рынок открыт. Тяну дверь и попадаю в шестидесятые-семидесятые годы прошлого века. Большая ржавая бочка у стены, рядом умывальник с ведром, три дверных проема, за которыми сидят торговцы китайским товаром. Стены от пола до потолка увешаны пестрой одеждой, на прилавках разная хозяйственная мелочь. Выхожу на улицу и вижу огромный сарай, кривой туалет, дальше какие-то падающие заборы, и кажется, кочегарка. Деревьев, лошадей и коров здесь не видно, и идиллией совсем не пахнет. Понимаю, что в деревне самое лучшее — это природа и люди. Только это может тянуть сюда и быть привлекательным. Впрочем, такое можно сказать об остальной российской глубинке. Поэтому когда мы выезжаем из села, Патриция с искренним восхищением произносит: “Какие здесь люди…” И мы с благодарностью покидаем Техтюр.

Елена ЯКОВЛЕВА.

Фото Патриции ШИШМАНОВОЙ.