Главная » Статьи

Об олонхо, «Аватаре» и неактуальности якутского искусства

20 мая 2013 Просмотров 1 142

КопияС Анной ПЕТРОВОЙ мы познакомились в начале 2000-х. Поводом для знакомства стали ее картины из старой кожи, увиденные мною на выставке. Потом мы сидели у нее дома, Анна рассказывала о своих произведениях, и этот рассказ перетекал из истории в этнографию, оттуда в литературу и в сегодняшний день. Неудивительно, что эти странные вещи, склеенные и сшитые из кусков затертой куртки или сумки, казались мне тогда ценнее живописных полотен в позолоченных рамах. Они давали так много поводов для разговора, какого не дает академический пейзаж или портрет.

Сегодня совсем другой повод для разговора, потому что Анна уже не занимается такими вещами. Преподает, заведует кафедрой дизайна АГИИК, организовывает выставки, в общем, участвует в культурно-образовательных процессах. Но продолжает смотреть на все это взглядом, который увидел в обрывке кожи на грязном тротуаре некий знак,  который потом обретет название и легенду. Неважно сохранились те картины или нет, но их знаки остаются. Они означают для художника свободу мышления и выход за границы общепринятого. Они напоминают о том, что за пределами нашей обыденности есть такой большой контекст, где сосуществуют олонхо и актуальное искусство, “Аватар” и герои Платонова…Этот контекст постоянно присутствует и довлеет над нами, даже когда разговор идет о нашем, привычном, хорошо знакомом. И временами между нами встает немой вопрос, который можно выразить фразой ее любимого Пелевина: Кто я и где я?

— Анна, Ты знакома с идеей “Земли Олонхо”. В вашем институте проходила конференция, посвященная проекту. Интересно, как художники относятся к проекту? Видят они там себя?

— На мой взгляд, существует какая-то недопонятость этой идеи. Могу сказать, что художники там себя не видят. Это видимо, связано со спецификой самого проекта, потому что одна часть людей видит его, как культурно-развлекательный центр, другая часть — как технологический комплекс с научными лабораториями, техническими предприятиями, технопарком. А какая-то часть не понимает вообще — нужно это или нет. Мы как-то обсуждали это на нашей кафедре дизайна, и конечно, все — “за”, говорят — хорошая идея, что это даст новый толчок национальной культуре, что там произойдет синтез современного с прошлым. Но дальше этого почему-то не идет. Нет конкретных предложений, чтобы предметно разговаривать.

— Когда будет готов бизнес-план, тогда начнутся конкретные действия. Хокинс после этой поездки в Якутск уже начинает работать над этим. Думаю, когда начнется строительство первого объекта Международного Центра Олонхо, тогда и художники увидят себя там.

— Возможно. Взять, например, художественный музей. Столько лет не было нормального здания, художники как-то обходились, музейщики работали. Наконец появилось прекрасное здание, и выяснилось, что места мало. Оказывается, надо и то, и это. Такая же ситуация будет с “Землей Олонхо”. Когда конкретно появится что-то, то все поймут, что это нужно. Сейчас проект на уровне идеи существует, поэтому многое непонятно. Вот мы говорим о фильмодеревне. А что там будет? Я у студентов или знакомых спрашиваю, что вы конкретно видите… У всех совершенно абстрактное представление. Ну, будет там киностудия или кинотеатр. Видимо, с началом реальных шагов, все само собой обрастет смыслами и разной деятельностью.

-Тебе, как человеку, который занимается поиском новых форм традиционной культуры, этот проект должен быть интересен. Ты занималась чороном, продолжаешь исследования орнамента, а если посмотреть на олонхо в современном мире…

— Может быть, это прозвучит резко, но то, что не имеет живой силы в бытии, оно всегда обречено. Либо оно должно перевоплотиться, либо стать реликтом и до свидания. Ведь и народы превращаются в реликты. Почему шаманизм сейчас изучают, как мертвый язык? Потому что он и есть мертвый. Проблема олонхо в той же плоскости лежит. Честно скажу, олонхо в том виде, в каком оно было – оно никому не нужно.

— Олонхо, звучащее сегодня — это воспроизведение былого, при этом организованное?

— Да. Безусловно, олонхо – это ценнейшее культурное устное наследие. Никто с этим не спорит. Но оно не может жить сейчас в том виде, как это было. Но мы-то воспринимаем его таким, каким оно было. Это сейчас пошли какие-то рефлексии, когда изобретаются игры Олонхо, появляются картины, идет визуализация и интерпретация олонхо, начиная с детских рефератов, заканчивая научными работами.

— Опять вспомню Хокинса, который предложил использовать олонхо, как параболу или метафору. Основная идея должна заключаться в том, чтобы подобно героям олонхо бороться со страданиями за лучшую жизнь, претворяя проект. Он сказал, что нет ничего плохого в том, чтобы использовать этот символ в комплексе.

— А тот ли это символ? Об олонхо лет двадцать назад не говорили, не знали, кроме, может, Василия Илларионова. Расхожая фраза “Земля Олонхо” существовала. Это нам сейчас пытаются внушить, что в олонхо содержится вся вековая мудрость и философия якутов. Это действительно формальное, то есть вербальное, облеченное в форму, выражение многовекового опыта народа. Облеченное в такой емкой словесной форме, к которой в России большая любовь. Это есть непререкаемый авторитет литературности как таковой. В том, что зафиксировано есть определенность, но мы- то с тобой знаем, что Библию тоже люди писали.  Хотя есть и другие формы, которые немаловажны. Например, образ жизни на севере или наша связь с окружающим миром

— Но все же другим символам трудно конкурировать с олонхо.

— Символическое сознание — это сложное явление… Конечно, олонхо очень популярно, тем более, что ЮНЕСКО его признало нематериальным наследием. Что же мы будем отставать от других. У бурят — “Улигеры”, «Гэсэр», у — кыргызов “Манас”. Мне не хочется об этом говорить, но, кажется, что это искусственно притянутое явление. Но как говорят – иконы сначала создают, и уже потом они становятся намоленными. Тут тоже должно произойти такое. Сначала создать комплекс, и потом он начнет обретать смысл. Образно говоря, место станет намоленным. Как говорил один философ, если ритуала нет, создай его сам.

— Самая главная проблема в том, что люди спрашивают – почему Международный Центр Олонхо с театром, музеем, архивом и технопарк с инновациями? Какая связь?

— Я в этом ничего странного не вижу. Считаю, что это наоборот нормально. Но мне кажется, там приоритета театра не должно быть. Андрей Саввич говорит, что Театр Олонхо — это приоритет, что он будет центром, который будет объединять все вокруг себя. Конечно, приоритет за олонхо. Но разве играть в олонхо гораздо ценнее, чем реализовывать идеи олонхо через другие формы? Возможно так, если наша задача сохранить эпос в динамичной форме.

— Каждый, кто участвует в этом, преследует свои цели. Архитекторы видят здесь территорию, которая может дать толчок для комплексного развития города. Для части людей – это возможность создать некое сакральное пространство…

— Сакральное… Это слово уже звучит, как ругательное. Может быть, я такой низменный человек. Но где она сакральность? В каком месте? Это сакральный центр, где профанному места нет? С одной стороны, я очень хочу, чтобы эта идея воплотилась. Но с другой стороны, чувствую, что это может превратиться в очередной культурно-развлекательный центр или же — в нечто противоположное сложное и элитарное.

— Боишься засилья эстрады?

— Это же делается для людей, чтобы туда ходили, чтобы человек был вовлечен. А массовая культура – это и есть самое профанное. Если рассчитывать на массы, то олонхо не должно быть сложным для восприятия или элитарным. Оно должно быть предельно простым для восприятия. После того же “Аватара” все вдруг обратились к традиционному пониманию природы, земли. Причем Кэмерон сделал совершенно простейший, массовый фильм. Но он сумел вернуть эту тему, чтобы все вспомнили об этом. Какие там находки режиссерские! Летящие семена этого Дерева…Или момент, когда герои стоят рядом и им даже не надо говорить. Они настолько близки друг другу и природе, что взаимопонимание идет на каком-то глубинном уровне. Или их взаимоотношения с животными… Это же мощные идеи. А через что передали? Через массовую культуру. Поэтому “Земля Олонхо” в таких же категориях должна работать. Это должны быть категории, которыми дышат все и всем понятны. А не только театр, в который ходит 200 человек.

— Театр и музей тоже должны быть.

— Конечно. Но когда мы говорим об углублении знаний, то забываем о популярном понимании. Мало написать хорошую работу, ее надо еще донести до людей. Есть ближний круг, который хорошо разбирается в теме. Есть любители театра или современной живописи. Но я не думаю, что весь город пойдет на выставку современной живописи или на спектакль. Поэтому в “Земле Олонхо” массовая культура должна быть на очень хорошем уровне, чтобы сила была и отдача.

— Что-то вроде “Диснейленда", где отлаженный конвейер, технически все на высоте.

— Не то чтобы конвейер, но люди ведь будут приходить туда за эмоциями, впечатлениями. Эти интерактивные парки взаимодействуют с человеком на таком уровне. Я думаю, должно быть внутреннее ядро и внешнее – то, что взаимодействует с массами, потребителями. А то у нас всегда — искусство ради искусства. На выставки художников кто ходит? Сами художники. В театр – тоже любители театра. А задача проекта, чтобы сделать комплекс достоянием как можно большего количества людей. Если ставить такую задачу, а не  сугубо «культурологическую», тогда это может состояться.

— Давай поговорим об искусстве. Что сегодня происходит в якутском изобразительном искусстве?

— Сейчас очень интересные поветрия пошли. Раньше какие-то разговоры были о коммерческом искусстве или о том, что человек на творчество работает. Сегодня наивно об этом говорить. Сейчас континуум изменился. Сочетается несочетаемое. В искусстве происходят совершенно непрогнозируемые вещи.

— А мне кажется, в якутском искусстве застой. Когда смотришь центральные сайты, то видно, что изменился характер искусства и его предназначение. А у якутского искусства свое предназначение и свой путь. Оно музейно- выставочное, не выходит из этих рамок. Нет влияния на общественно-политическую жизнь. Как Ты сама говорила года три назад, актуального искусства у нас нет.

— Наверное. Но биеннале современного искусства продолжается. Это тоже показатель того, что там происходит что-то. Сейчас все очень быстро меняется. Появляется один герой, тут же пропадает и выходит другой. Кого ни возьми – все художники. Взял в руки фотоаппарат — художник, научился работать в фотошопе – художник. Кто-то впервые кисть взял и решил, что может создавать картины. Это нормально. Границы размыты, нет стилей, направлений, ничего нет. Такая аморфная ситуация, когда не на что опереться. Портретов нет, натюрмортов нет, сплошной синтез. Все друг в друга перетекает, вступает в связи. То ли это графика, то ли фотография… Где рука художника, где цифровые технологии — не разберешь. Но я не говорю, что традиционного искусства нет, оно есть. Французы так умилялись, что у нас тут соцреализм.

— Художники?

-Преподаватели университета Ренн-2, занимаются актуальным искусством. Прошлым летом они были здесь по приглашению нашего университета, и в Арктическом институте была встреча. Живя во Франции, они занимаются искусством Арктики. Часто приезжают на русский север, сооружают там какие-то инсталляции и фотографируют их. В прошлый раз отправились в Арктику на ледоколе и снимали его, как объект искусства.

— Что за инсталляции?

— Кубики из картона, крашеные бочки. Это, наверное, опыт их долгих рефлексий.

Там была Франсуаз, и мы у нее спрашиваем — вот вы занимаетесь арктическим искусством, что вам интересно в этом? Она всего один раз на ледоколе съездила за полярный круг и решила, что она этим занимается. Говорят, что сейчас это на острие –  художник-путешественник.

— Года три назад писала о студенте-художнике из Швеции. Сделал себе торбаза и ходил в них с января по май по Якутску. Каждый раз фотографировал их. Это была его дипломная работа — путь торбазов во времени и в пространстве.

— Они коллекционируют состояния сознания, эмоции и впечатления, потому что мир искусства из концепции перешел в перцепцию. Сейчас происходит такое. Перцептивность – это реальное ощущение. Оно теперь преобладает над концепцией-идеей. Концептуальное искусство — оно же никакое. Создать идею, придумать концепцию и все. На этом твоя задача художника закончилась. Как ты ее воплотишь – это уже дело второе. Перцепция – это когда ты на уровне тактильных ощущений и эмоций переживаешь.

— Разве академическая картина не дает этого?

— Человеку мало смотреть, ему важно пережить.

— “Пусси Райот” дали возможность таких переживаний…

— Да. Художники сегодня хотят делать со-бытие.

У нас искусство никогда не выходило за рамки. Ни один художник никого не потревожил своей работой. Иногда кажется, что демонстрируют свое мастерство, технику, ремесло, которому научились в институтах.

— Я часто говорю, что актуальное искусство — это очень урбанизированное искусство. Это искусство, лежащее на другой плоскости. Ты когда-нибудь видела в тех же российских или европейских деревнях и провинциях такое? Этого не происходит.

Наверное, ты говоришь о конформизме в якутском искусстве. Наше искусство следует образцу, которое обладает наибольшей силой давления.

— Но мы же не считаем себя провинцией. Мы — столица республики.

— Мы — провинция, причем глубокая. Чем французы хороши и правы, тем, что они умеют все эти штуки переживать. Их переживания накапливают сознательный опыт. Их душа и разум пережили это, и это ничем не купишь. Так и в истории. Если мы 380 лет глухая провинция, и живем в страшной удаленности от центров, то ощущение времени у нас совсем другое, чем там. Мы хоть и республика, и живем в столице республики, тем не менее, мы не живем судьбой центра. Они проживают другие смыслы, там больше людей. Любые формы выталкиваются ситуацией, в том числе и искусство. Это же закономерно. Если это не выталкивается самой жизнью здесь, то это надо искусственно создавать?

Мы не живем судьбой центра, где сейчас все политизировано, где искусство не стоит в стороне, пытается влиять на ситуацию в стране, реагирует на актуальные проблемы. Наше искусство действует не в общественно-политическом, а в национальном поле. Но и в нем можно найти острые, актуальные темы. И не обязательно писать, чтобы всем нравилось и услаждало взор.

— Чем меньше общество, тем больше табу. Наше искусство действует не только в национальном поле, но и в региональном. Я же говорю, наш  хронотоп, то поле, в котором мы находимся, не выталкивает этого. Даже если кого-то что-то не устраивает, он предпочтет молчать.

Почему Ты сейчас перестала делать свои картины?

— Сейчас за собой замечаю, что отошла от искусства. Раньше мне было страшно интересно. Любой поиск меня захватывал, будоражил. Я ходила по улицам, искала то, что лежит там. Как герой Платонова, который клал в мешок бумажку, чтобы она доказала, что он жив. Примерно то же происходило со мной в конце 90-х. Ходила, собирала какие-то куски кожи, перчатки, сапоги. Я могла оживить их и легенду создать. Сейчас я абсолютно не могу и не хочу этого делать.

— Дети, семья...

— И тогда были семья и быт. Но полюса поменялись что ли. Вот сейчас я вхожу в совет по организации актуального искусства. У нас были такие дебаты в прошлом году и в этом году. Все вертится вокруг вопроса – а что же это такое актуальное искусство? Назови наших художников неактуальными, они же обидятся.

— Может нам и не нужно актуального искусства? Не надо отзываться на общественно-политические раздражители? Не в нашем менталитете.

— Мы, наверное, философы такие, что считаем это суетой и не реагируем (смеется). Есть что-то другое, которое надо развивать. В 2014 году в Якутске будет второе биеннале. У молодежи глаза горят. А я не то, чтобы не вижу в этом смысла… Может, слишком функционально смотрю – а принесет ли это пользу? Во многих вещах, которые делаю, глубины нет. Это человеческая проблема. Когда недописано, недопережито, недопонято, то делаешь механически. Почему эти французы путешествуют? Они ищут эту глубину и истинность понимания.

Елена ЯКОВЛЕВА.