Главная » Статьи

«Ты веришь, что я Тиит?»

9 июня 2013 Просмотров 1 192

Эта фраза не звучала в спектакле Сергея Потапова «Тиит», премьера которого проходит в эти выходные в Саха театре. Первое и самое малоизвестное произведение Шекспира открылось якутскому зрителю в необычной интерпретации известного режиссера. Что касается этой фразы, то ее нашептал мне внутренний голос.

Не покидающее ощущение во время спектакля – избыточность. Сразу так много всего, что приходится признаться себе, когда Шекспир писал это произведение – он не знал, как будет развиваться театр и что произойдет с человеком. Сегодняшнего человека ничем не проймешь. Скольких героев надо умертвить на сцене через повешение, удушение, расчленение, с демонстрацией разных частей тела, с истошными воплями, криками, чтобы случился долгожданный катарсис? Ответ на этот вопрос не знает никто. А может катарсис и не случится вовсе.

Не знаю, был ли Шекспир циничным, но почему-то кажется, что цинизм был ему не чужд. Во всяком случае с высоты или из ямы сегодняшнего дня разговаривать с классиком серьезно дело нелегкое. Трудно представить, чтобы кто-то сегодня всерьез отнесся к его вечному «Быть или не быть», к трагедии Лира или Макбета… Про Тита Андроника я ничего не знала, поэтому перед спектаклем познакомилась с содержанием в интернете. Не слишком полагаясь на аутентичность пошла на премьеру и не обманулась в своих ожиданиях. Мне тоже, сидя на балконе, хотелось внести свою лепту в этот культурологический коктейль. Например, мысленно свалить гения с постамента и соскрести с него бронзовый слой. Поставить низвергнутого Шекспира где-нибудь рядом, чтобы правда жизни окружала Шекспира во всей повседневной беспросветности. Например, недалеко от моего дома, где гаражи с камышами и мусором. В этой среде Шекспир такой привычно-хрестоматийный зазвучал бы по-новому. Столько параллелей можно было бы провести и ассоциаций.

Это самое захватывающее в сегодняшнем театре. Мало, кого зацепишь борьбой добра и зла, столкновением власти и личности, прочими пафосными вещами, которые выглядят фальшью. Поэтому когда открылся занавес и перед зрительским взором предстали «древние римляне» — стало понятно будет если не прикол, то фарс. Древнеримские легионеры выглядели балаганно и карнавально. Даже сидя вдалеке, можно было уловить флюиды, которые посылали их разрисованные лица, неуклюжие фигуры в набедренных повязках, перьях, кожаных доспехах и кургузых тогах. Они словно бы говорили – не принимайте нас всерьез, не подумайте, что мы по-настоящему тут будем разыгрывать трагедию, мы не такие дураки, чтоб рыдать над Шекспиром и вас заставлять рыдать. Когда это карнавальное войско сделало шаг вперед, а потом еще шаг вперед, выкрикивая воинственные лозунги, я заподозрила тут связь с «Тайной Чингисхана». Доспехи на некоторых римлянах были из этого фильма.

Стараясь быть серьезной, чтобы проникнуться Шекспиром и мыслью режиссера, я ловила себя на том, что глаза мои бегают по сцене с одной фигуры на другую, пытаясь справиться и привыкнуть к пестроте. В это время уже начали происходить какие-то важные события – из пестрой толпы выделился Иннокентий Луковцев. Афишу я видела, поэтому знала, что он и есть Тиит. По речам он тоже тянул на главного героя. И даже по внешности. Было бы абсурдно ожидать, что Тиита в этом спектакле будет играть актер с внешностью Лоуренса Оливье. Даже если найдется кто-то похожий, то такой подход не покатит в наших условиях. Это будет нелепее, чем римляне в монгольских доспехах. В этом вся фишка. В том, чтобы насытить Шекспира и европейскую классику родным содержанием. Чтобы были шкуры, бусы, доспехи орды, простоватые физиономии и возгласы об Аар Тойоне и заклинания из алгыса.

Когда все это сваливается, то сюжетная коллизия отходит на второй план. Все интриги, коварства, злодейства кажутся фоном для чего-то более важного. Согласится ли со мной режиссер, но более важным мне показалась игра актеров со зрителем. Смысл игры заключался в вопросе – веришь ты мне или не веришь, что я римлянин Тиит? Что я царица готов Тамора и правлю этим злом? Что я дочь Тиита Лавиния и я в отчаянии от боли? Что я император Сатурнин, хоть хромоногий и низкорослый? Для этого затеял режиссер и художники (Михаил Егоров и Сардаана Федотова) эту фантасмагорию  с античным сюжетом. Зритель бы не поверил, если бы играли с замахом на высокую трагедию. То ли зритель сегодня такой, то ли восприятие классики переживает кризис.

Остается игра, в которой актеры не маскируются под серьезных героев, а всем своим видом предупреждают о маргинальном статусе. Это дает им свободу — они могут быть гротескными и балаганными, словно выскочившими из балагана после поедания мяса и лежания на нарах. Таковыми выглядят сын Тиита в исполнении Геннадия Турантаева и его брат Марк Андроник в исполнении Петра Садовникова. Таков и сам Тиит-Луковцев, не случайно переиначенный на якутский манер. Когда этот «римский полководец» передвигается по сцене и толкает речи, он и не думает скрывать своей сущности. Его жесты и позы не то, чтобы плебейские, но совсем не аристократические, скорее отрицающие высокое происхождение. Можно было бы подумать, что трагедия Тиита заключена в этом несоответствии. Тиит – самозванец, никакой не вельможа. Он вынужден притворяться, оттого все пошло прахом и крахом.

Впрочем, это из области игры воображения, на которую провоцирует действие. В нем сознательно или неосознанно так много дыр, в которые так и лезет наше, родное, якутское. Когда глаз привыкает к этим то ли индейским или то ли полинезийским одеяниям, то подозреваешь, что это уловка автора – сделать такие «дыры», через которые актеры могли бы дышать свободно, сохранять свою естественную органику, не кривляться, изображая из себя белую кость, а испытывать кайф от игры. Прежде всего от игры со зрителем.

Происходящее на сцене меньше всего напоминало герметичную коробку, в которой герои выясняют друг с другом отношения, плетут интриги, строят козни и убивают друг друга. А зритель как бы ни при чем, и только ждет развязки. Вся игра обращена наружу и в этом был весь интерес. Когда количество насилия приблизилось к критической отметке, а мысли о древнем Риме благополучно улетучились, тогда пошло погружение в месиво физиологии, плоти, грубой материи. Не так важно из-за чего и ради чего сын Таморы убивает Бассиана, потом сваливает вину на сыновей Тиита, которых казнят, потом сыновья Таморы насилуют дочь Тиита Лавинию, отрезают ей руки, ноги, язык, потом мавр Арон отрезает руку Тииту, зарезает кормилицу Таморы, удушает повивальную бабку, после чего вешают гонца и наконец Тиит убивает сыновей Таморы, кормит их мясом Тамору и императора Сатурнина, после чего он убивает опозоренную дочь, и конечно, не оставляет в живых Тамору, но тут же сам гибнет от рук Сатурнина, того убивает сын Тиита Люций, а под занавес вешают мавра Арона.

Ужас – скажет читатель. Потому что он сидит дома и только что посмотрел криминальную хронику по телевизору. В реальности это ужас ужасов. А в театре все по-другому. Даже когда на сцену выволакивают окровавленный мешок с тем, что осталось от Лавинии, в зале никто не рыдает. Зал цепенеет и задается вопросом – зачем и ради чего Потапов все это показывает?

Говорят, что театр – это лаборатория жестокости. Жестокость в патологических дозах нужна, чтобы избежать насилия в реальности. Возможно, в этом есть рациональное зерно. Потому что в реальности никто не станет задумываться над личностью убийцы или насильника. Он просто урод и его надо посадить или пристрелить. В театре этот «урод» исследуется со всех сторон и мы видим в нем человека. Потапов пытается исследовать зло в человеке и для этого обращается к древним римлянам и Шекспиру. Все-таки классика — хорошая ширма. Не будет же он якутов или русских показывать в таком виде. Но в голову лезли мысли о нашем, о сегодняшнем и о том, что зло и насилие превращается в рутину и повседневность, а в театре превращается в игру. Но главное, чтобы эта игра не стала сплошным развлечением, а избыточная костюмность и пестрота не затмили Шекспира.

Елена ЯКОВЛЕВА.

Источник фото: Sakhalife.ru/