Главная » Статьи

Здесь и Там. Мы и Они. Провинция и Центр. Как жить в этом раздвоенном мире художнику?

3 июня 2013 Просмотров 815

Во время нашего разговора с художником и искусствоведом Анной Петровой, над нами постоянно висело ощущение двойственности – здесь и там, мы и они, якутское искусство и российское, мировое. Очень странное состояние, особенно для человека пишущего. К примеру, идет якутский журналист на премьеру спектакля или выставку современного искусства. Уходит впечатленный, пишет о талантливой игре, мощной идее и необычном авторском взгляде. Но задним умом понимает, что все увиденное и написанное им – не выйдет за пределы якутских реалий и не заденет сознания человека, живущего в Самаре, не повлияет на культурные процессы в столицах.

Быть региональным и национальным – удел культур в нашей огромной и многонациональной стране. Политики говорят об этом с оптимизмом. А для художников хорошего в этом мало. Настоящий художник всегда стремится влиять на умы, менять мир, ему необходимо действовать в том поле, где производятся смыслы, а не там, где смыслы повторяются, выхолащиваются. Поэтому провинциальный журналист, который пишет о “необычном взгляде или мощной идее” чаще всего понимает, что и он действует в том поле, где не производятся смыслы, где слова выхолащиваются, а его статьи носят ритуальный характер, как часто само региональное и национальное искусство.

Раньше во время интервью с художниками, я спрашивала у них – как они рассматривают якутское искусство в российском и мировом контексте? Обычно звучало – что это яркая краска в многообразной палитре или фрагмент узора большого ковра. Понятно, что это клише, красивая метафора. Художники люди умные, и понимают, что если и существует этот “большой ковер с разнообразными узорами”, то он пылится в условных запасниках столичных музеев и вынимается в Дни якутской или бурятской культуры в Москве. После чего столица забывает об этом “ковре”. А художники продолжают трудиться над ним, вышивая орнаменты, потому что только национальная особенность пока еще остается золотой жилой, где у якутских или бурятских художников есть шанс не быть вторичными и провинциальными. Но и эта жила исчерпывает себя.

Помнится, в 90-х годах творчество молодых якутских художников напоминало ребенка-вундеркинда, появившегося в заурядной семье. Он начал выдавать такие вещи, словно его мама и папа не соцреализм и академизм, а какой-нибудь пуантилизм и сюрреализм. Конечно, мировое искусство этого не заметило, потому что процесс всегда идет оттуда сюда. Зато мы почувствовали. Оказывается, можно якутские мифы изображать в духе Миро. Можно играть традиционными символами, как это делал Лентулов. Тогда это выглядело свежо, необычно. Когда лошади, олени, чороны обретали модерновое, авангардное обличье, избавляясь от своей архаичности, то мы понимали, что национальная культура может жить в современности. Искусство тогда отвечало духу времени. Реальность в середине 90-х бурлила по всей стране. А республика, получившая суверенитет, на какое-то время избавилась от провинциального комплекса. Здесь и сейчас происходит что-то важное – это переживание в первую очередь было необходимо художникам. Если бросить сейчас взгляд на все сотворенное, то становится понятно, что самым острым переживанием был вопрос национальной самоидентификации. Все остальное прошло мимо.

На той волне продолжает по инерции существовать якутское искусство, играя с национальными темами и символами. Но можно сильно ошибаться, принимая это за инерцию. Беда в том, что в нашей изолированности есть какая-то самонеслышимость. Как писал художник Илья Кабаков о московском неофициальном искусстве 60-70-х годов, это искусство играет само с собой, не знает силу своего голоса и места в истории — то ли это могучий удар, то ли шлепок дистрофика по тарелке. Он сравнивал искусство того периода и саму жизнь в СССР с существованием в консервной банке. Живущие в ней не знают, что происходит снаружи и воображают, что находятся на космическом корабле, летящем к высоким звездам.

Так и у нас. Внутри своей консервной банки мы уже не различаем настоящее от подделки, талантливого от бездарного, актуального от вторичного. Кому бы нам об этом сказать? Когда я слышу или читаю хвалебную оду очередному якутскому фильму, опере, картине, роману (что большая редкость), то понимаю, что одно из моих мозговых полушарий должно выключиться. Воспринимать это явление нужно той частью мозга, которая отвечает за происходящее здесь. Если  включишь ту часть мозга, которая может выйти за пределы здешнего и связать тебя с большим контекстом, то считай – все пропало. Пропадаешь ты и тебе подобные, пишущие о кино, выставках, спектаклях. Сами произведения никуда не денутся. Даже если о них молчать, не оценивать, то для своих авторов и поклонников они будут жить. Пропадаешь ты и тебе подобные со своим языком, со своей гуманитарной ущербностью и неспособностью постоянно жить и думать в большом контексте,  забывающие, что в ту минуту, когда в “Синема центре” выходит “Хаамайы Бааска” на Берлинском кинофестивале идут “Метаморфозы” Себастьяна Меца, когда в зале Национальной библиотеки проходит презентация книги журналиста-юбиляра, в Москве у самого культового писателя выходит “Бэтмэн Аполло”.

Можно сколько угодно усмехаться над этими сравнениями. Но наша невовлеченность в мировую и даже русскую культуру – это наша беда. Во время разговора Анна сказала, что мы не живем судьбой центра, имея в виду происходящее в центре России. Но ведь искусственно не будешь симулировать ту ситуацию, которая сложилась в Москве и Питере. У нас тут глухая провинция и время течет по-особенному. Примерно так рассуждали мы. В ту минуту мы думали о событиях на Болотной, о том, как все это брожение далеко от нас, и как странно жить в стране, где такие сильные страсти теряют свою силу под действием большого пространства. Неужели только большими пространствами можно объяснить провинциальное равнодушие, невовлеченность, неспособность переживать то, что переживают в столице твоей страны? Или в якутах так сильно этническое эго, что нам все равно, что происходит в Москве? Или это многовековой якутский фатализм, приучивший принимать любые формы российской действительности, занимая выжидательную позицию? Возможно так.

Тогда я сказала Анне, что мы не только не живем судьбой центра, но и своей жизнью не живем по-настоящему. Имитируем какую-то жизнь. Абсолютно так — согласилась она. После чего повисла пауза, словно скрывая неприличные мысли. На самом деле, просто не находилось русских слов, чтобы выразить эту шизофреническую двойственность, которая присутствует в нашей жизни на языковом уровне, на уровне ценностей и образцов. Думаю, в русских провинциях нет такой проблемы. Ценности и образцы для саратовцев и красноярцев складываются в Москве. Если им что-то непонятно, если они сомневаются в самих себе, будь то писатель или фотомодель, им всегда можно посмотреть в сторону Москвы, а еще лучше поехать туда и самим участвовать в формировании ценностей и образцов.

Когда продукт якутской культуры обходят вниманием на российском фестивале или рынке, у нас звучит недовольное – что могут понимать москвичи в якутском искусстве? Им не понять нашего менталитета и т.д. В домашних условиях этот фильм или книга может купаться в славе и успехе, потому что у нас тут свои ценности и критерии.  Сложнее всего в этой ситуации человеку пишущему. Куда ему деться — надо писать. Но где та шкала ценностей, с которой он может сверять это произведение и свою оценку? Довериться самому себе – нравится, не нравится? Прислушаться к своим коллегам? Часто так и делается. И чаще всего он читает хвалебные статьи в местных изданиях, иногда пишет их сам. А на центральном сайте наткнется на ядовитую заметку столичного интеллектуала и поймет, что ему нечем на это ответить.

Потому что на языковом уровне мы тоже находимся в странной ситуации, которая сложилась здесь с русским языком. Якутский русский язык – это язык особенный. Например, он очень удобен для чиновников, офисных служащих, врачей, инженеров. Функционален, более-менее помогает им справляться со служебными задачами. В этих сферах не требуется каких-то отвлечений, можно обходиться канцеляритом и бытовой лексикой во время перекура. Но когда включаешь местный телеканал, читаешь газеты, слушаешь речи наших чиновников или на какой-нибудь конференции обсуждается что-нибудь важное, то понимаешь, что русский язык монополизирован бюрократией. Не с коварными целями, а неосознанно она превратила русский язык в нечто утилитарно-примитивное. Эти образцы речи распространились повсюду, и кажется, что якуты старательно ограждают себя от духа, энергии и всех возможностей русского языка. Говорят, что русский язык очень хорошо приспособлен для недосказанности, полуправды, обмана, намеков, недомолвок. Этими возможностями мы научились пользоваться, не позволяя чужому языку лезть в наше в сокровенное, в скрытое, неприглядное, истинное. Мы позволяем ему плавать на поверхности, где-нибудь на кухне, в магазине, на трибуне, где проще простого справляться с русским языком и где так мало правды. Один известный японец сказал, что Чехов лучше пишет о японцах, чем сами японцы, хотя о них он не писал. Может быть, о якутах он лучше пишет, чем сами якуты? Может, некоторым молодым якутам проще найти себя в персонажах Сорокина, нежели у современных якутских авторов?

Чем меньше общество, тем больше табу. Эту фразу Анна любит повторять в разговоре на подобные темы. И каждый раз она сопровождается каким-то усталым выражением. Я с подозрительностью думаю, что и мне она чего-то недоговаривает, опасаясь, что ее откровения попадут в интервью, и нарушится священное табу. Может, это и есть самая главная правда о нас: не нарушать табу, не говорить правды. С этой установкой мы подходим к русскому языку, заставляя его подчеркивать наши достоинства и скрывать недостатки.  Надеемся, что от этого мы станем лучше.

Но на деле, получается хуже. Остается очень много необозначенного, невыраженного, непроговоренного Многое прошло мимо и не осмыслилось в культуре. Были 90-е годы, историческое время. А что вспомнить? Первый “Арбат” на проспекте? Первый Ысыах на ипподроме? Разборки между нюрбинскими и вилюйскими? Декларация о суверенитете? Ваучеры в обмен на кило бананов? А кто был героем того времени? Михаил Николаев? Нюрбинская братва? Иван-Осуохай? Сергей Юрков или Август Муран? Безусловно, каждый по-своему отличился во времени. Но все эти события и личности остались существовать на уровне бытового сознания, которое любит посплетничать и где-нибудь на форуме созвать “толпу” и предаться ностальгически: “по проспекту шел Август Муран”, “а помните Арбат,  студгородок 90-х?” или не жалея пафоса, спорить: “ МЕН – лидер народа саха или не лидер?”

Если сейчас оставить в книжных магазинах Якутска только местные издания, то не найдется ни одной стоящей книги о тех временах. Разве что официоз и мемуары политиков, которые пишутся для своих и на очень выгодном русском языке.

Образ того времени, осмысленный в культуре — это нечто этнографичное, историчное, декоративное, подчеркнуто отстраненное от реальности. Кажется, что творцы сговорились и ушли в свою резервацию, потому что среди этих тем уютнее жить и творить. А главное, это соответствовало и до сих пор соответствует идеям того времени – возрождению национального самосознания. Эта идея стала основной в нашей культуре, что не плохо и не хорошо. Просто судьба такая.

Нас будет раздражать власть, мы будем ненавидеть грязь, ругаться в интернете из-за Путина и Навального, спорить по поводу памятника Сталину. Но будем продолжать думать, что якутское искусство и литература – это доброе, светлое, нравственно очищающее и непременно с национальным мотивом. Понятно, что наша жизнь не создает таких ситуаций, которые переживают люди в мегаполисах, и что становится поводом для культуры. В этом Анна права. Как права в том, что наше общество очень традиционное, и коллективное сознание сильнее индивидуального. Любое личное высказывание о важных и острых проблемах должно быть предельно осторожным и взвешенным. Наверное, поэтому трудно припомнить писателя, художника, музыканта, который бы пощекотал нервы публике, нарушив какие-то священные табу.

Некоторые фильмы Сергея Потапова вызывают у народа неодобрительное – разве можно так показывать якутов? что о нас подумают! Хотя, откуда такая уверенность, что про якутов? Может, он просто работает с актерами-якутами, а рассказывает историю, которая происходит в любой географической точке. Вот скоро будет его премьера “Тиит” по Шекспиру. Судя по всему, будет много крови. На афише якут-Луковцев с лезвиями трех ножей на голове вроде короны. Ясно, что будут трупы и возможно, три. Правда, не ясно, между кем будут смертоубийства – между якутами или англичанами? Или между англичанами и якутами?

Марат Гельман говорит, что география не так уж важна в искусстве. Правда, жители Перми не поняли его, когда он открыл в их городе Музей современного искусства “PERM” и показывал там искусство столичных художников. Они возмущались – почему нет наших? А он пять лет устраивал там выставки актуальных, скандальных, непонятных для пермских жителей художников, чтобы сделать Пермь культурной столицей России, а главное,  сместить в сознании людей понятия центра и периферии. Прошлым летом он пробовал в Новосибирске показать скандальную “Родину”. Но местная администрация  запретила экспозицию в Краеведческом музее. Задвинули на безопасное расстояние – в здание старого аэропорта. Поскольку я была тогда там, то решила посмотреть и отправилась на окраину города ради четырех-пяти работ. Остальные или убрали, или не успели выставить.

Заходишь в полупустое, заброшенное здание – какие-то киоски с бытовой химией, вахтер у телевизора и бородатый художник в пижонской кепочке по мобильном чуть ли не матом кроет министра культуры Новосибирской области. Мол, тупица, ничего в актуальном искусстве не понимает. Понятно, что не ей.

Возможно, это его картина висела на самом видном месте. Огромная такая, на полстены. В центре Путин с пистолетом, на голове наушники. Лицо не агрессивное, чуть скошенное от улыбки. Выписано фотографически подробно. Ничего утрированного, гротескного, такой правильный Путин. Вроде художник хочет сказать – сами разбирайтесь со своим президентом, я его не знаю. Но видно, что хочет понять его через окружение. С одной стороны Брежнев, с другой – Ходорковский. Голова Брежнева явно крупнее путинской. Даже на втором плане он затмевает Путина. Ходорковский тот вообще веселый и намного краше своего супостата. Без пистолета Путин совсем бы затерялся. Чуть подальше — покойный Патриарх Алексий. Тоже так подробно выписан, совсем как живой.

Я подумала, что художник мазохист. Зачем ему мучить себя такой работой – выписывать огромные головы, и ни капли при этом не издеваться. Все очень серьезно. Даже скинхед почти плакатный. Если бы руку не вскинул в нацистском зиге, был бы похож на рабочего Уралвагонзавода.

Стоя под полотнищем 5 на 3 метров, я не видела в ней ничего ужасного и скандального. Ничего во мне не возмутилось. По телевизору я постоянно вижу вперемежку Путина и скинов, патриарха и Ходорковского. Разочарованная пошла искать что-нибудь провокационное и в темном углу наткнулась на картину, составленную из каких-то табличек. На каждой табличке надписи, сделанные от руки. “Юрий Шевчук – татарин по матери”, “Александр Пушкин – эфиоп”, “Виктор Цой – кореец по отцу”, “Рудольф Нуриев – татарин”. Блок, Менделеев, Высоцкий – то ли немцы, то ли евреи. Штук тридцать табличек и ни одного русского. Явная провокация. Из-за этих табличек, наверное, не пустили в здание Краеведческого. Впрочем, я не возмутилась. Мне, как якутке, не хватало там таблички со словом “якут”.

Отойдя в сторону, увидела тряпичную поделку – явно женских рук дело. Из кусков тканей смастерили карту России, предварительно набив ткань то ли ватой, то ли поролоном. Стою — смотрю. Понимаю, что человеку, привыкшему к портретам, пейзажам и якутским мотивам, никогда не разгадать это интеллектуальное послание. Осторожно допускаю мысль, что очертания России похожи на какое-то малопривлекательное животное. Но, может, художник вовсе не имел в виду это животное. Через минуту этот образ меняется, и два зверя в неприличной позе насилуют мой глаз. Это явное изнасилование. Потому что западная и восточная части России сделаны из разных по цвету тканей. Обе части, как два зверя, слились в откровенной позе. То ли автор хотел сказать, что один зверь ( Сибирь и Дальний Восток) насилует другого зверя (центральная часть России). То ли оба зверя насилуют всю Россию…

Тогда я подумала, а разрешили бы в Якутске эту выставку? Наверное, разрешили бы. Но не потому что мы такие передовые и демократичные, а по другим причинам. Во-первых, национальный фактор. Якутского зрителя вряд ли задели бы эти таблички с нерусскими знаменитостями или он оскорбился бы от вида инсталляции с церковными куполами, сделанными из крашенных клизм. Где-то на юге казаки чуть ли шашками защищали свой город от Гельмана и его “Родины”. У нас такое трудно представить. Хотя, православные возможно разглядели бы оскорбление своих чувств.

Во-вторых, политический фактор. Если подняться выше этнического на уровень гражданский, то мы все-таки аполитичны. Наша аполитичность проявляется не в том, что нам начихать на Путина и скинхедов, а в том, что политику мы воспринимаем исключительно на языке и в жестах самих политиков. На языке искусства она нам непонятна. Я разглядывала мазки на лицах Путина, Брежнева и Ходорковского. Думала, зачем такое огромное количество краски тратить на них, и испытывала недоверие к художнику. Этот групповой портрет казался конъюнктурой, как огромные полотна Глазунова с квази-трагическими сюжетами из русской жизни, больше похожими на мыльную оперу.

У нас нет запроса и потребности в актуальном искусстве. У нас вообще нет актуального искусства, и в таком чистом поле нет опасности взбудоражить умы, спровоцировать нежелательные настроения. Поэтому “Родину” разрешили бы, и она прошла бы скромно и без резонанса. Скорее всего, пришли бы сами художники, потусовались и подискутировали сами с собой.

Почему я вспомнила об этой выставке? Потому что само собой ничего не появляется. Не станет наше искусство актуальным, не выйдет оно за пределы привычных образцов, если ничего не меняется в той среде, где оно находится. Поэтому такие, как Гельман открывают центры современного искусства в провинции, возят скандальные выставки по стране. Сейчас уже сами пермские художники выставляются в этом центре, а Гельман считает Пермь культурной столицей России. Если бы такой центр случился у нас, то было бы здорово. Потому что живем мы не в этнографическом раю, а в очень сложной и жесткой российской реальности. И людям искусства говорить с ней надо на адекватном языке, который был бы понятен в любом центре современного искусства, на любом европейском кинофестивале и книжном рынке.

А каждый раз переключать мозги с “местного” канала на “центральный” чревато для психического и душевного здоровья.

Елена ЯКОВЛЕВА.